12. Нечего говорить о том, что сам метод изложения этой философии очень запутан

Для чего, однако, задерживаюсь я на частях и делении этой словоохотливой философии? Посмотрим, как наши философы трактуют самое диалектику — органон философии. Кому не бросится в глаза странный полемический зуд наших философов, когда они препираются даже о самом искусстве изложения. Странное дело! Диалектика (при условии, если бы она была необходима и полезна) должна была бы состоять из неких немногочисленных и ясных правил, при помощи которых разум мог бы успешнее действовать. Но вот вместо точных правил наши философы наполнили диалектику

==38

огромным количеством труднейших споров, какие только существовали в философии. Видно, нужно было с самого начала обрушить на не искушенные и не окрепшие еще умы эти хитроумные вопросы об универсалиях и метафизических предметах! Видно, для того, чтобы понатореть в искусстве рассуждать, им надо спорить о сущности разума, об относительном будущем и о тысяче других подобных вещей! Но аристотелики считали диалектику не столько органоном, сколько частью философии. Однако, что бы они ни считали, они во всяком случае полагали, что к философии относится лишь то, о чем можно спорить. И потому они не замечают, что, рассуждая об искусстве рассуждения, поступают так же делено, как человек, который пытался бы увидеть зрение своего собственного глаза. В самом деле, не могу достаточно надивиться их непониманию того, что диалектика, т. е. искусство направлять разум в занятии философией, должна существовать лишь одна и этой одной должно быть достаточно; тем не менее они делят ее на две: на ту, которая возбуждает споры или может быть объектом спора, и ту, необходимую прежде всего, которая должна была бы состоять из некоторых простых правил. Но разве не абсурдна мысль, будто необходима диалектика диалектики? Однако аристотелики уже давно так запутали свои стравила, что для их понимания в скором времени потребуется некая третья диалектика; и хорошо, если вслед за этим не понадобится и четвертая!

Я не упоминаю здесь о таком вздоре и пустяках, как предположения, противопоставления, перестановки, равнозначности, 'модальности, о которых уместнее будет сказать позже. Здесь я буду говорить только по существу. Недавно я был поражен так, что волосы у меня встали дыбом, когда я увидел появившиеся в свет два больших тома некоего автора (разумеется, in folio) и почти в таком виде, как печатаются [словари] Калепина³⁸, посвященные диалектике. И что меня изумило еще более, это то, что сюда вошли книги, по поводу которых можно было бы составить два тома не меньше этих! Боже милосердный, сказал я, если

==39

все, что здесь написано, необходимо познать, чтобы научиться рассуждать, то когда же наконец можно будет рассуждать о самих [философских] вопросах?

13. Все изложение аристотеликов отличается грубостью языка

Не стоит уж и говорить о том, каким языком они все это излагают. Прежде всего, потому, что аристотелики пренебрегли тем сладостным способом изложения, при котором прозаическая речь своей приятностью и изяществом привлекает слушателей. А ведь этим не следовало пренебрегать, так как всеобщее признание получает тот, кто соединяет приятное с полезным. Аристотелики же ввели отрывистый, бесцветный способ изложения, обильно уснащенный шипами, но по такими, с помощью которых легче проникать в истинную суть вещей, а такими, которые только мешают и отталкивают благородные умы. Право, нет здесь необходимости напоминать о том варварском и небрежном стило, который наши философы, по-видимому, столь возлюбили, что но стыдятся выставить положение: Солецизмы—краса и слава философов³⁹.И хотя я признаю, что философ по должен стремиться к изысканности речи, однако, отвергая манерность, он вовсе 'не должен пренебрегать достойной отделкой своего стиля. Ведь прекрасной вощи куда более подобает выступать в приличном наряде, чем в грязном и отвратительном одеянии! Если бы философия действительно могла быть представлена только в таком неопрятном виде, то наших философов следовало бы извинить. Но ведь общеизвестно, что даже самые трудные вопросы, какими считаются вопросы философские, могут быть красиво изложены, если только тот, кто их излагает, хорошо владеет своеобразием стиля. Но заявлять, что солецизмы — краса и слава философов?! Конечно, тех самых философов, которые болтают всякий вздор и не знают других книг, кроме книг, заполненных галиматьейэтостейинечтостей.Смехотворно! Некоторые из этих философов, изрыгнув и извергнув из себя столько солецизмов, что попять уже ничего нельзя, всюду

==40

вставляют оговорку: Исходя из предположения, что соответствие соблюдено.II опять-таки, словно бы на смех, они добавляют:Мы заботимся не о словах, а о смысле,хотя на самом деле они должны были бы заботиться и о словах, именно для того, чтобы не было вечного спора о смысле. Ведь отчего возникает столько споров, как не от того, что в большинстве случаев, не улавливая своеобразия стиля, один по своему произволу вкладывает в слова один смысл, а другой — иной? Так почему же эти философы, если они не заботятся о словах, утверждают, что они-то применяют слова в собственном их смысле, а толпа — не в собственном? В самом дело, именно тем надлежит точнейшим образом разъяснять существо вещей, кто так искусно учит само слово «вещь» (res) производить либо от геог, геris (полагать), либо от ratis, rata, ratum (решенный). И ты удивляешься, если эти философы почти с сожалением смотрят на широкую публику, которая не понимает их точной грамматики? Они придумали варварские слова и нелепые выражения и так ими чванятся в стенах своих школ, что смеются над остальными смертными, не посвященными в эти тайны. Жалкие! Они не замечают, что подобная болтовня не имеет никакого применения вне стен школ. Неужели действительно никто не способен правильно рассуждать, если он не сумел свести какое-нибудь непричесанное, варварское доказательство к красивому силлогизму типа Barbara? ⁴⁰

Наши философы порой заявляют, что стиль должен быть строгим;против этого я, конечно, вовсе не возражаю, раз они сами так удачно, хоть и не ведая о том, именуют свой холодный, бесцветный и вялый стиль. Но конечно, если строгий стиль наших философов — это латынь, то приходится признать плохой латынью стиль Марка Туллия и Тита Ливия. Ведь аристотелики так извратили смысл слов, что даже тогда, когда они применяют самые обиходные слова, кажется, что это слова шипящих химер, а не те, что употребляются народом — законодателем и судьей в вопросах языка.

==41

14

Аристотелики превратили философию вчистую филологию Можно, наконец, доказать, что аристотелики заботятся больше о словах, чем о смысле, и что справедливо было бы воскликнуть вместе с Сенекой:То, что было у нас раньше философией, стало филологией с тех пор, как мы учим тому, как следует спорить, а не тому, как следует жить! ⁴¹.Я не стану напоминать здесь о том, что почти все вопросы у аристотеликов сводятся к вопросам об именах, что легко показать хотя бы уже па примере самого начала диалектики, где ставятся вопросы:Следует ли называть диалектику наукой или искусством? Практическая ли она наука или теоретическая? Ее предмет — сущность разума или нечто другое?Ведь в этих и подобных вопросах они рассуждают не о самой сути, а лишь о различном употреблении одних и тех же слов. Я спросил бы только: разве не чистая филология та болтовня и те тавтологии, которые в ходу на диспутах? Если кто-нибудь, к примеру, хотел бы доказать, что диалектика необходима для познания, он мог бы это сказать в одной фразе:Диалектика необходима для познания, ибо без нее остается опасность ошибок при умозаключениях.И тогда тот, кто возражает и защищает противоположную точку зрения, мог бы сказать:Почему же?Или: Яэто отрицаю,либо еще что-нибудь в этом роде. В действительности же при выяснении этого вопроса составляются три или четыре длиннейших силлогизма; при этом каждый из них повторяется три или четыре раза. Первый раз, разумеется, оппонентом, второй раз (целиком) отвечающим, прежде чем он согласится, отвергнет или проведет различение, в третий раз каждый силлогизм дотошно повторяется по пунктам, когда .отвечающий переходит к отдельным его частям, и в четвертый раз, когда он говорит:Я признаю большую посылку,или:Я отрицаю меньшую. Ведь назвать большую или меньшую посылку равнозначно тому, чтобы полностью повторить соответствующее предложение. Я уж не говорю о том, что иногда весь силлогизм повторяется 'много раз его противником или тем, кто его защищает, если он труден и его необходимо

==42

запечатлеть в памяти. Если бы это' не было известно всем и каждому, я мог бы привести образчик такого рода спора, в котором я столь же многословно, как это обычно принято, развивал бы отдельные предложения. Но разве столь подробное, уснащенное частым пустым повторением одних и тех же слов изложение ясного вопроса, который ,мог бы быть разрешен в немногих словах, есть истинная философия, или любовь к мудрости, а не чистая филология, или любовь к словам? Разве это означает философствовать, или искать истину, а не предаваться скорее ребячьим забавам и упражняться в чистой софистике?