. Вещь можно познать лишь такой, какой она представляется тем или иным существам

Вернемся теперь к тому, с чего мы начади: поскольку одна и та же вещь обладает различными видимостями, и это порождает совершенно различные мнения, которые могут возникать у разных животных, у разных людей и даже у одного человека, то отсюда мы сделаем вывод, что узнать можно не то, какова вещь сама по себе или по своей природе, а лишь то, какой ее представляют себе те или иные лица. В настоящем упражнении следует в общем виде напомнить то, что мы установили в предыдущем, и прежде всего, что люди не знают скрытой природы вещей и их так называемых отличительных признаков. Если бы эти признаки были известны, это означало бы знание, или постижение истины вещей. Но многие долгое время безуспешно трудились над этим. Невозможно также охватить все виды какой-либо вещи или, как говорят, все индивидуальное и прийти таким образом к каким-то всеобщим положениям. Если бы это было осуществимо, пусть даже не одним вышеупомянутым счастливым человеком (ясно, что один не в состоянии все увидеть, услышать и испытать), а весьма многими, то, несомненно, знание продвинулось бы благодаря этому намного вперед. Итак, я добавлю сюда только два заключительных пункта, которые придадут некоторую достоверность положению, что все непознаваемо.

Удивительно то, что с тех пор, как люди занимаются философией и исследуют истину и даже природу вещей, не нашелся не то чтобы один человек, но хотя бы парод или философская школа, которые отыскали бы истину и раскрыли ее. Из среды смертных вышло великое множество мудрецов,прозванных затемфилософами,но разве они, каждый в отдельности или все вместе, продвинули дело вперед? Они всегда подразделялись настоль различные школы, что и по сей день от них не осталось ничего, кроме споров. Но если бы кто-либо уже раньше открыл истину, то неужели не сбежались бы к нему все, как сбегаются в пустыне к открытому

==375

чистому роднику, те, кто стремится утолить, мучительную жажду? Однако, поскольку одни думают так, другие иначе, то можно лишь заключить, что ни те ни другие не достигли истины. Можно сделать по-. этому вывод, что школы эти, враждующие друг с другом, сами служат бесспорным доказательством того, что в них ни одной своей стороной не просияла бессмертная, славная, умиротворяющая истина. Ведь если философы должны в чем-то быть согласны между собой, то разве не о первоначалах или элементах естественных вещей должны они были бы договориться в первую очередь? Может ли выявиться сущность какой-либо естественной вещи, когда неизвестно, из каких внутренних первоначал она состоит? Но ты уже видишь, что вопрос о первоначалах, составляющих природу вещей, самый спорный. Какой вывод, скажи мне, можно тут сделать, кроме того, что нот школы, которая не сталкивалась бы со множеством возражений по этому пункту» и, следовательно, нет такой школы, которая знала бы подлинные первоначала вещей? Даже если мы предположим, что какой-то школе известны эти первоначала, — что из этого? О Аристотель! О любезный перипатетик! Пусть первоначалом вещей служит материя, форма лишенность! Разъясни же мне с помощью них сущность хотя бы самой малой вещи в природе, подлинный корень и причину тех процессов и свойств, которые в ней обнаруживаются! Я не призываю тебя исследовать свойства магнита или рыбы-прилипалы, я не увожу тебя ни к Солнцу, ни в пучину морскую, ни в глубь земных ущелий, но беру малое животное, часто досаждающее тебе — блоху. Раскрой, пожалуйста, в ней то, о чем сказано выше. Ты говоришь, что блоха обладает материей и формой и что лишенность данной формы предшествует рождению блохи в данной материи. Неужели ничего иного нет в запасах вашей кладовой или у вас в кошельке? О скудная и грубая философия! Я спрашивал не о том, есть ли у блохи какая-либо материя, — ведь очевидно и бесспорно, что всякое тело состоит из материи. Я не спрашивал, есть ли у нее форма; я не спрашивал, ощущалась ли раньше лишенность такой формы у этой материи

==376

ибо очевидно, что эта материя не всегда обладала этой формой. Я хотел только узнать, какова эта материя, как она должна быть устроена, чтобы получить такую форму; зачем она была распределена так, что одна часть ее перешла в хоботок, другая в лапки, третья в кожицу и панцирь, остальная — в другие части тела? Какая сила и какие ее проявления привели к образованию как самого этого тела в его целостности, так и его частей, столь различных по своему расположению, по своим очертаниям, по своему строению, размеру, цвету? Какова, с другой стороны, эта форма? Откуда она? Какой силой она вызвана? Каким образом запечатлена в ней способность познавать и чувствовать? Каким образом она проникает в столь мелкие части тела? Какими органами пользуется она в них? Как она использует такие органы? С помощью какой силы блоха кусает тебя столь больно, чтобы извлечь для себя пищу? Как она ее переваривает и затем частью питает себя ею через различные каналы, частью образует то дыхание, которым она себя поддерживает и заставляет жить все свое тело, частью же извергает вон лишнее через разные изгибы внутренностей? Где помещается та сила, благодаря которой она так быстро прыгает? Каким образом она прячется и так легко ускользает от твоих пальцев? Что она думает, когда не дает схватить себя? Каковы свойства этой силы и каким образом они в скрытом виде сопутствуют ей? Во что эта сила переходит, когда тельце блохи оказывается раздавленным? И таких вопросов возникают тысячи. Именно это хотел я узнать: ты же не сообщил ничего, кроме того, что там есть материя и форма. А разве ты мне ответишь что-либо меньшее или большее, чем это, на любой мой другой вопрос? Ты скажешь, что Солнце состоит из материи и формы, что воздух состоит из материи и формы; скажешь, что дождь состоит из материи и формы; скажешь, что и камень, и дерево, и человек состоят из материи и формы. Хороша философия! Надо ли проливать столько пота для познания природы вещей, когда одно это слово разъясняет нам все? Оно учит, что все вещи обладают материей и формой. Может быть, ты еще присовокупишь, что в любом

==377

смешанном теле есть то, что ты называешь четырьмя элементами? Но и это возражение также шатко. Допустим, в самом деле, что в человеке, в рыбе, в траве, в металле присутствуют четыре элемента. А в каком соотношении они находятся друг с другом? Как они смешиваются и в какое состояние приходят после этого? Остановлюсь на этом. Если в блохе находятся четыре элемента, то объясни мне не то, каким образом они существуют, как смешиваются и какое между ними соотношение, а то, благодаря какому способу рассуждения я мог бы отсюда узнать все, о чем я уже говорил. День подойдет к концу, и ты до полного упадка сил все будешь повторять, что там присутствуют четыре элемента, смешанные каким-то определенным, неизвестно каким, способом, но ты так и не предложишь ничего более полного. И о чем бы я тебя ни спросил, ты можешь ответить только это, не больше и не меньше. Совершенно очевидно, что такому же испытанию можно подвергнуть также Демокрита, Платона и кого угодно. Поэтому хорошо известно, что до сих пор вся вообще философия не узнала еще ничего истинного о естественных вещах.

Далее: все мудрецы, сколько бы их до сего дня -ни было, откровенно признавались в этом неведении вещей. Скажи, не Соломон ли почитался у нас всегда самым мудрым? Он, который превзошел своей мудростью всех мудрецов Востока и Египта, который был мудрейшим среди всех людей и потому славен у всех народов, —таковы слова Писания²⁴⁰. Действительно, он был великим человеком и топким философом не только в вопросах нравственности, о чем свидетельствуют его прекраснейшие сочинения, существующие и поныне, но и рассуждения о природе вещей, как говорит Писание. Там же стоит:Он говорил о деревьях — от ливанского кедра до иссопа, который вылезает из стены, и о скоте, о птицах, гадах и рыбах.Какое, думаешь ты, суждение вынес затем этот царь из своего величайшего знания и мудрости? Ты думаешь, он просто сказал, что все вещи трудны и их нельзя объяснить с помощью человеческой речи? Смотри, с каким отчаянием он говорит: Ярешил в душе своей узнать и исследовать разумно все то, что

==378

совершается под солнцем. Это самое горькое занятие, которое дал бог сынам человеческим, чтобы они были им поглощены . После этого он в следующих словах дает объяснение: Я понял, что человек не может найти смысл ни одного из тех дел Божиих, которые совершаются под солнцем; и, чем больше человек полагает труда на исследование, тем меньше постигает это; и если бы мудрец сказал, что он знает, то не мог бы постичь этого . Можно ли сказать яснее? А среди язычников не Сократ ли считается мудрейшим из смертных по всеобщему признанию и даже с согласия самого (если богу угодно) Аполлона? Скажи же, как он рассуждал относительно этого? Знаменито его изречение: Я знаю только то, что ничего не знаю. А если бы мы восстановили все содержание его бесед, разве обнаружили бы мы что-либо более ясное, чем это постоянное его изречение? С каким блеском он ниспровергает все время дерзость софистов, которые заявляли, что великолепно все знают и могут всему научить. Прочти хотя бы одну книжку Платона, например, ту, которая называется «Галлий больший или о прекрасном», и ты получишь большое удовольствие, когда станешь читать, как искусно он обосновывает невозможность узнать, что такое прекрасное. Содержательные и разнообразные доказательства ты найдешь и в других сочинениях, из которых ты ясно увидишь, что Сократ, как и сам он сказал в «Апологии», слова оракула, провозгласившего его мудрецом, понимал только в том смысле, будто он знает, что он ничего не знает, и открыто признается в этом, тогда как прочие, почитаемые мудрыми, думают, что они много знают, хотя на самом деле не знают ничего. А что мне сказать о самом Платоне, который был проникнут теми же чувствами, что и Сократ? Я уж не говорю о том, сколько раз он сбивает спесь с софистов и сколько раз заявляет, что для рассуждения достаточно некоторых вероятных причин, потому что истина — удел богов и сынов божьих, люди же должны довольствоваться правдоподобием. Прочти хотя бы лишь диалог «Тимей, или о Вселенной»,, и ты увидишь, с какой скромностью этот божественный философ рассуждает о природе. Добавлю к этому,

==379

что Платон заслуженно признается Отцом всей Академии. Дело в том, что один из его учеников стали считать все вещи непостижимыми и не совсем доверяли никакому восприятию, полагая, что любое утверждение, вытекающее из разумного довода, может быть опровергнуто противоположным утверждением, точно так же опирающимся на разумный довод. Таково было учение Аркесилая ²⁴¹. Другая часть учеников Платона допускала, что одни вещи более вероятны, чем другие; тем самым они явно были склонны проявлять к ним доверие, однако менее всего согласны были признавать их бесспорными. Так учил Карнеад²⁴². И тот и другой исходили, конечно, из положения:Все непознаваемо. О Пирроне и о скептиках нам нечего здесь добавить, поскольку в этом Упражнении мы полностью идем по их следам, и все, кто знаком с философскими школами, знают, что у Пиррона и Аркесилая философия одна и та же. Добавлю к этому и то, что Эпикур, который восхищался беседами и учением Пиррона, сам философствовал точно так же, о чем в одном месте свидетельствует Диоген Лаэртский; да и на Плутарха оказала большое влияние мысль о том, что все вообще мнения допустимы^242а. Но об этом мы поговорим более пространно в другом месте. Эпикура обычно не помещают в один ряд с теми великими людьми, которых мы здесь упоминаем. Я сошлюсь вместо него на другого человека, у которого Эпикур заимствовал свою философию и даже на какое-то время самое имя: я имею в виду Демокрита²⁴³. Он был поистине самым ученым среди всех древних: его почитали всезнающим, его называли пентатлом, т. е. победителем в пятиборье, потому что он был опытен в естественных науках, в этике, математике и в основах благородных наук и искусств. Он — почти единственный из древних, кого Платон не порицал и даже не называл,предусмотрительно и с умыслом,как говорит Диоген Лаэртский,чтобы не казалось, что он вступает в состязание с лучшим из философов.Я не стану ничего говорить о разных его путешествиях и беседах, о его уединении и неутомимом исследовательском труде, о его естественнонаучных опытах, о разных написанных им на различные

==380

темы книгах. Скажу лишь, что Гиппократ, муж, несомненно, великий, извлек из его бесед великую пользу, о чем он сам пишет в своих письмах. Не стоит здесь говорить и о том, в какое изумление должен был придти врач, когда Демокрит сказал о принесенном ему молоке, что оно надоено от черной козы, которая успела родить лишь одного козленка. Дочь самого Гиппократа он сначала приветствовал как девушку, а на следующий день как женщину, потому что за ночь она лишились невинности^243а. Какое же, по-твоему, произнес суждение Демокрит, этот великий муж? Вот его слова:Мы ничего не знаем о причине, ибо истина лежит глубоко²⁴⁴. Он как бы указывал, что смертным не подобает из глубины кладезя извлекать столь глубоко скрытую вещь, как подлинное и сокровенное знание вещей. Сюда же относится известное сообщение Аристотеля:Демокрит говорит, что истинное либо не существует, либо оно нам неизвестно²⁴⁵. Обрати затем внимание и на пространный рассказ Плутарха²⁴⁶о том, как Демокрит учил, что нет вещи, которая по природе своей не была бы в большей мере такой, чем иной. Так, нет предмета, который от природы был бы скорее горяч, чем холоден, но он воспринимается или не воспринимается как такой, а не иной, в соответствии с нашим опытом: об этом мы уже говорили выше. О Гиппократе, которого мы уже упоминали, Диоген Лаэртский свидетельствует, что и он держался такого мнения, полагая, что доказательства следует выставлять осторожно и так, как это принято у людей²⁴⁷. Он приводит также слова Гераклита^а48, который заявлял, что нельзя строить догадок о великих предметах и утверждать что-либо наобум. Обрати внимание, однако, на то, что этот муж, который, по словам Аристотеля²⁴⁹, говорил, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку, полагал, что всем вещам присуща одинаковая изменчивость и непостоянство. Диоген Лаэртский цитирует также Эмпедокла, который пишет, что одни предметы едва ли могут быть названы, другие не могут быть ни восприняты слухом, ни поняты умом, и добавляет, что заслуживает одобрения лишь то, что может подумать каждый. Заметь, что ему же принадлежит и то, что

==381

Аристотель сообщает об изменении [способности] предвидения с изменением нашего состояния: Разумлюдской сообразно тому, что в них есть, возрастает²⁵⁰.

И еще: И поскольку другими они становились, всегда уж Также и мысли другие им приходили.

Он ссылается также и на Ксенофана, которому принадлежит знаменитое изречение: Нет, достоверно никто никогда ничего не узнает²⁵¹.

Приводит он и слова элеата Зенона и семи греческих мудрецов, и, наконец, следующее изречение Архилоха: Настроения у смертных, друг мой, Главк, Лептинов сын, таковы, какие в душу в этот день вселит им Зевс'¹'¹'¹,а также и слова Еврипида:Неужели людишки на самом деле чувствуют то, о чем говорят? Ведь мы не знаем даже того, поступаем ли мы правильно, или каждый из нас желает зла²⁵³. И следующее изречение также принадлежит ему:Кто знает, не есть ли жизнь умирание, и не смерть ли то, что мы называем жизнью?И о Гомере, которого все древние философы почитали как верховного жреца Мудрости и помнили наизусть все его песни, Диоген Лаэртский говорит, что поэт в разных местах высказывается по-разному и не утверждает ничего наверное. Свои слова он подтверждает следующей цитатой: Гибок у смертных язык, и много речей всевозможных

На языке их; слова же широко пасутся повсюду

Слово какое ты скажешь, такое в ответ и услышишь²⁶⁴.

По толкованию Диогена Лаэртского это значит, что слова каждой из спорящих сторон имеют равное значение. Аристотель приводит место из Гомера, где сказано, что Гектор ²⁵⁵, лишившись рассудка от раны, приобретает иную мудрость. Этим поэт как бы утверждает, что и безумные мудры, но по-своему. Сюда же помимо

==382

Гомера и прочих я мог бы, по свидетельству Аристотеля, добавить следующие слова Парменида: Как образована смесь в весьма переменчивых членах, Так изменяется ум людей соответственно смеси²⁵⁶.

Анаксагор также полагал, что вещи существуют для людей такими, какими они им кажутся. Протагор ^д57говорил, что какую бы видимость ни имели вещи, они одинаково истинны. Кратил²⁵⁸считал, что не надо словами указывать на то, что вещи истинны, а достаточно показать пальцем, потому что вещь, о которой зайдет речь, изменится раньше, чем подойдет к концу разговор, а то, на что укажут пальцем, так и останется тем же самым. Кратил не согласен был с тем, что Гераклит говорил о реке, полагая, что даже и один раз нельзя войти в одну и ту же реку. И у других авторов можно найти множество таких примеров и даже более близких, но достаточно и этих для того, чтобы мы поняли, что нельзя бранить и осмеивать утверждениевсе непознаваемо,раз столько знаменитых мужей, известных своей ученостью, были очень сдержанны, когда говорили о знании, и постоянно заявляли, что ничто не может быть известно наверное.

Нам остается лишь ответить на те чванливые возражения, которые обычно в этих случаях делаются. Прежде всего не станем долго задерживаться на том доводе, который схоласты выставляют как некоего Ахилла²⁵⁹, облекая его в следующую форму:То, что не существует никакого знания, вы либо знаете, либо не знаете. Если вы этого не знаете, зачем так опрометчиво утверждать это? Если же знаете, то тем самым становится известно, что никакого знания нет.Следовательно, утверждение, чтовсе непознаваемо,и нет никакого знания, оказывается ложным. На это легко ответить па основании того, что уже говорилось выше. Прежде всего мы не из числа тех, кто отвергает обычный, распространенный способ выражения: мы говорим, что знаем многое, как в случае тех примеров, которые мы приводили вначале^259а. Именно потому мы и говорили, что признаем знание, которое может быть названо опытным, или знанием видимости. Ответим поэтому вкратце: мы знаем, что ничего не знаем (понимай

==383

это в аристотелевском смысле), и что в силу этого существует какое-то знание, но это мы знаем уже не в аристотелевском смысле, и, следовательно, тем менее можно считать это знание аристотелевским. Мы установили, что все основы этого аристотелевского знания непрочны; если, с другой стороны, все то, что эти люди считают знанием, подвергнуть испытанию чувств и разума, то станет очевидным, что ни одно утверждение, высказываемое о каком-либо предмете, не может быть поддержано целиком. Мы говорим поэтому, что такое знание относится к роду знания, который мы считаем нужным сохранить, даже если надо признать, что оно своеобразно. Ты скажешь, что это знание, в силу которого мы знаем, что ничего не знаем в аристотелевском смысле, либо бесспорно и очевидно и возникло благодаря необходимой причине и доказательству, либо не таково. В первом случае мы получим аристотелевское знание, во втором случае это будет скорее не знание, а мнение. Знание, о котором идет речь, не бесспорно и не очевидно, оно не вытекает из аристотелевской причины и доказательства; однако оно не лишено своей определенности, очевидности, и, тем самым, вероятности, поскольку оно опирается на довольно явные догадки и основания, способные не позволить интеллекту признать положение, будто существует знание в аристотелевском смысле. Если хочешь, назови это знание мнением, или любым другим именем, — разница невелика. Ведь и мы называем его то мнением, то знанием, смотря по тому, как принято говорить в обиходе, и если тебе покажется правильным считать знание и мнение синонимами. Можно, в самом деле, говорить о достоверном знании и достоверном мнении, а также о беспомощном знании и о беспомощном мнении, так что все это различение становится почти схоластическим. Ты будешь настаивать: столько людей заявляют, что они знают некоторые вещи совершенно точно, с очевидностью, в силу необходимых причин, и не дерзок ли тот, кто противопоставляет себя им, не опираясь ни на уверенность, ни на очевидность, ни па необходимость? Но не говорит ли в нем скорее чрезвычайная любовь к истине, которая и себе не позволяет ошибаться, и не желает,

==384

чтобы другие принимали ложь за истину? Многие, действительно, с поспешностью хватаются за многочисленные положения, как за явно известные и точно доказанные, и думают, что они сами знают все это самым достоверным образом. Зачем же считать дерзким того, кто, рассмотрев, внимательно исследовав все и увидав, что эти люди из-за какой-то предвзятости обмануты внешним обликом истины, откажется согласиться с ними и даже станет побуждать их более тщательно взвешивать частности? И нередко приходится слышать, как отрекаются от того, что раньше признавалось несомненным, особенно когда тот, к кому направлено увещание, не отказывается дерзко от исследования, как обычно делают догматики, а прислушивается к здравому совету, как к истинному. Об этом более пространно мы скажем в своем месте. Добавлю сюда только тот изящный ответ Пиррона, который приведен у Диогена Лаэртского и использован Секстом Эмпириком: Пиррон говорит, что положение, будто мы ничего не знаем, обладает тем свойством, что оно, ниспровергая другие положения, опровергает и само себя, уничтожая всякое знание о вещах; тем самым оно уничтожает и знание о себе самом, подобно лекарству, которое, изгоняя из тела вредные соки, само, как утверждают, выделяется вместе с ними.