Упражнение V Обесчисленных пробелах у Аристотеля

1. Пропуски и недостатки в учении Аристотеля подтверждаются в первую очередь общими ошибками «Органона»

Прежде всего начнем с «Органона», в котором содержится диалектика. Во-первых, это сочинение не имеет заголовка и лишено тех разъяснений, которыми должно быть снабжено (по мнению Платона, Цицерона и других великих людей) всякое настоящее исследование. Так, в нем нет определения диалектики, нет краткого изложения предмета рассмотрения, нет объяснения цели, нет распределения и членения материала. Наличие всего этого в начале какого-нибудь трактата очень помогает его пониманию, а пренебрежение такими сведениями окутывает смысл исследования тьмой гуще киммерийской. И так как ничего этого нет в диалектике Аристотеля, то не было бы ничего удивительного, если бы кто-нибудь сказал, что Аристотель мог начать так свою знаменитую диалектику

==96

только всостоянии какого-то темного безумия.Двусмысленными называются вещи, имеющие только общее название, которому соответствует различный смысл субстанций, например: «животное» — это и человек, и то, что нарисовано, и т. п.¹⁴^ Уж не думаешь ли ты, что какой-нибудь Неоптолем может догадаться на основании этого вступления, что то, что следует дальше, есть диалектика? Ты, конечно, ответишь, что и определение, и членение материала, и все прочее дополнено комментаторами. Однако это-то и доказывает, что диалектика Аристотеля неполна. Ведь в ней недостает именно того, что восполняется. То же самое можно повторить и по поводу книги Порфирия, которая предпослана «Органону». Ведь почему она добавлена, если не по той причине, что ее явно не хватает у Аристотеля? Однако об этом «Введении» Порфирия будет сказано подробнее в следующей книге.

2. То же самое, в частности, можно сказать и о «Категориях»...

Перейдем к первой из книг Аристотеля, т. е. книге «О категориях». Прежде всего, и в ней, помимо других ее недостатков, отсутствуют определения, а именно: Аристотель не определяет ни что такое категория, ни что такое субстанция, ни что такое количество. Если же ты, может быть, скажешь, что эти вещи не могли быть им определены, ибо это высшие родовые понятия, то почему же, однако, он дал определение отношения и качества, которые тоже относятся к высшим родовым понятиям? Или почему тогда аристотелики определяют все категории? Не значит ли это, что они дополняют то, что должен был сделать Аристотель, или что они считают себя более умными и более зоркими, чем он? К тому же если верным было деление субстанции на первую и вторую, то почему же и количество не делится на первое и второе? Если первая субстанция означает единичное, а вторая — всеобщее, то разве не в той же мере существует единичное и всеобщее количество? Но конечно, деление это было нелепо и смешно. Далее, почему он так определяет

==97

отношения, что отношениями должны быть 'названы субстанции, количества, качества и т. д. и таким образом все они вместе сливаются и объединяются в одну эту категорию? Правда, у него и у самого были сомнения по этому поводу, но он оставил эти сомнения неразрешенными. И почему опять-таки он не определяет виды качества? Почему так сухо трактует остальные категории? О действии и о страдательном состоянии он говорит лишь, что они противоположны и количественно изменяются. Положение он относит к количеству. О времени не говорит ничего. Об обладании он говорит лишь то, что это означает быть обутым и вооруженным. О месте он говорит, что это значит «в Лицее», «на площади». Такой ли это плодоносный посев, чтобы можно было ждать от него богатого урожая? Хотят, чтобы категории были рядом родов, видов и единичных вещей или упорядочивали бы высшее, среднее и низшее. Но где же эти ряды? Последние шесть категорий излагаются в двух или трех строчках. Ты, может быть, скажешь, что аристотелики это дополнили? Но что еще можешь ты ответить? Однако это как раз и изобличает то, что у Аристотеля чего-то не хватает. А в следующих главах, не говоря о том, что само его деление предшествующего порочно (ибо, разделив его на четыре члена, он затем прибавляет еще один, и то не последний), разве не следовало выделить столько же видов одновременного, сколько предшествующего и последующего? И разве достаточно того количества видов обладания, которые он перечисляет? Ведь тем же путем, каким он дошел до восьми видов,— исходя из разнообразия вещей, которыми можно обладать,— он вполне мог дойти и до шестисот.