2. А также книги «Об истолковании»».

В первой книге «Об истолковании» я не понимаю, почему Аристотель считает противоположными между собой те предложения, которые обычно называют частно -противоположными.Поскольку допускается, что два смежных по смыслу предложения могут быть одновременно истинными, как, например, вот эти два предложения:некий человек справедлив; некий человек несправедлив,то где же тут противопоставление, или противоположность? Ведь они сказаны не об одном В том же субъекте, а первое относится, например,

==143

к Иосифу, второе — к фараону¹⁴⁸. Но окажите на милость, на каком основании объявляются противоположными и противоречащими друг другу предложения, из которых одно подчинено другому, как, например, предложения такого рода:всякий человек есть живое существо; некий человек есть живое существо?Я уж не говорю здесь ничего о том известном то ли заблуждении, то ли нечестии, в силу которого Аристотель к концу той же книги, по-видимому, не признает за богом знания того, что должно случиться в будущем. Ведь он не говорит, что содержащее предсказание будущего предложение, еще неистинное для людей, для бога уже истинно. Напротив, он заявляет решительно:оно еще не определенно и не безусловно истинно.Он, правда, говорит, что сочетание:завтра будет война или не будет войныбезусловно истинно, но в отдельности предложение:завтра будет войнатак же, как и предложение:завтра не будет войны,не есть определенно истинное. Аристотель, конечно, боится, что если одно из этих предложений будет признано отчетливо известным хотя бы богу и поэтому истинным для бога (а допустивши, таким образом, что оно истинно, пришлось бы признать его также абсолютно и самим по себе истинным), — он, повторяю, боится, как бы отсюда не 'вытекала та самая необходимость, от которой он старается уйти при помощи всех этих надоедливых повторений, чтобы сохранить людям свободу обдумывания, совета и тому подобных действий. Таким образом, Аристотель, отчаявшись в возможности примирить божественное предвидение со свободой воли, сделал людей богохульниками, чтобы сделать их свободными, — заблуждение, в котором божественный Августин справедливо упрекает также Марка Туллия. Конечно же, с одной стороны, простое предварительное понятие о какой-либо 'вещи, которая должна произойти, вовсе не сообщает этой вещи никакой силы необходимости, однако, с другой стороны, приведенное учение Аристотеля уподобляет бога прорицателю Тиресию¹⁵⁰. Этот последний, дав твердое обещание не лгать, предварял свои пророчества фразой почти такой же, как у Аристотеля:то, что я скажу,

==144

будет или не будет.Однако, как я уже указал, и невозможно и не нужно вдаваться здесь в подробности, так как даже некоторые аристотелики отвергают это учение Аристотеля, как противоречащее учению истинной веры.

3. Книги «Первой и второй аналитик»...

Далее, разве не ошибочно он утверждает в первой книге «Первой аналитики», что аргумент есть средний член между крайними? Ведь и единичное, и трансцендентное, и объекты разных категорий, которые никак не могут быть такого рода средними членами, все же суть аргументы. Разве не ошибочно его учение, будто гипотетический силлогизм не может быть подвергнут анализу или разложению? Конечно же, такой силлогизм как-нибудь образовался, а все, что образовалось из многих элементов, безусловно, может быть проверено посредством разложения на те же самые элементы. Далее, почему Аристотель говорит, что сомнительный или частично ложный силлогизм меньше чем какой-либо другой подлежит разложению на составные элементы? Разве не ясно, что такой силлогизм тем более должен быть разобран и исследован для того, чтобы можно было вскрыть в нем ошибку? В противном случае, если это мнение Аристотеля верно, к чему же тогда «Топика» и «Опровержения софистических доказательств»? Что касается второй книги, то кто же не видит, что индукция и пример неправильно сделаны там видами аргументации? Они — суть доводы, но по аргументации. Ведь именно поэтому индукция основывается на целом и частях, а пример — преимущественно па подобном. Если же и пример и индукция строятся так, что становятся аргументациями, то ты, несомненно, видишь, что они всегда оказываются скрытыми или выраженными формами силлогизма или энтимомы (почему те, кто хочет посредством их что-либо доказать, обычно при необходимости аргументирования сводят их к силлогизму), и, таким образом, они не становятся особыми видами аргументации. Чтокасается первой книги «Второй аналитики», то там нагромождено очень много ошибок,— например,

==145

будто доказательство по своей природе — силлогизм, будто оно состоит из всеобщих, первичных, непосредственно очевидных и содержащих вечные истины предложений и т. п.; все это будет более подробно рассмотрено в следующей книге. Во второй книге Аристотель кроме всего прочего приводит доказательства, о коих он с бесстыдством, которое я даже не знаю как назвать, осмеливается говорить, что они состоят из предложений, касающихся 'всего того, что [существует] само по себе, и т. п. Такое доказательство — перевернутая форма приведенного выше умозаключения: всякое растение, теряющее свои листья, широколисто; виноградная лоза теряет свои листья; следовательно, виноградная лоза широколиста.Как будто бывсамом деле широколисто всякое растение, теряющее свои листья, и только оно.