Против «шестого размышления» о существовании материальных вещей и о реальном различии между умом и телом человека Сомнение I о различии между пониманием и воображением

Что касается шестого «Размышления», то я не стану останавливаться на том, что ты говоришь в начале его, а именно будто материальные вещи могут существовать постольку, поскольку они представляют собой объект чистой математики,хотя материальные вещи представляют собой объект не чистой, а прикладной

==473

научные: объекты чистой математики, такие, как точка, линия, поверхность и состоящие из них непрерывные величины, не могут реально существовать²⁴. Остановлюсь, однако, на том различии, которое ты снова проводишь здесь междувоображением и пониманием²⁵. Ибо, о Ум, эти две функции принадлежат, по-видимому, как мы и раньше на это указывали, одной и той же способности; и если есть между ними какое-то различие, то оно может быть лишь чисто количественным. Смотри же, как можно это доказать на основании твоих же собственных утверждений.

Ты сказал выше, что воображать значит не что иное, как созерцать очертания, или образ, тела. Здесь ты также не отрицаешь, что понимать — значит созерцать треугольник, пятиугольник, тысячеугольник, десятитысячеугольник и прочие подобные же фигуры тел. Далее ты устанавливаешь следующее различие: [Акт} воображения совершается как некое применение познавательной способности к телам; понимание же такого приложения или напряжения [способности] не требует. Таким образом, когда ты просто и без труда воспринимаешь треугольник как фигуру, состоящую из трех углов, то, как ты говоришь, ты понимаешь. Если же ты не без некоторого напряжения рассматриваешь фигуру, как если бы она находилась перед тобой, наблюдаешь ее, исследуешь, отчетливо и во всех подробностях познаешь ее и различаешь в ней три угла — это ты называешь воображением. Поэтому, хотя ты без труда постигаешь, что тысячеуголъник имеет тысячу углов, тем не менее, поскольку никакое приложение и напряжение [познавательной способности} не помогут тебе различить, увидеть воочию и в отдельности рассмотреть все его углы, и ты так же смутно представляешь его себе, как представлял бы себе десятитысячеуголъник или какую-нибудь другую подобную ему фигуру, ты полагаешь, что в отношении тысячеугольника или десятитысячеугольника может существовать лишь понимание, но не воображение.

Однако ничто не препятствует, чтобы как к тысячеугольнику, так и к треугольнику ты применил и воображение и понимание. Ибо, с одной стороны, ты несколько

==474

напрягаешься, чтобы вообразить себе подобную фигуру со столь многочисленными углами (правда, их так много, что постичь их отчетливо ты не можешь) ; с другой стороны, ты хоть и понимаешь, что словом «тысячеугольник» обозначается фигура с тысячью углами, но понимаешь ты лишь смысл указанного слова: это вовсе не значит, что ты больше понимаешь, чемвоображаешьтысячу углов этой фигуры. Следует отметить, что при этом постепенно теряется отчетливость и растет неясность. Четырехугольник ты будешь воспринимать, воображать или понимать менее ясно, чем треугольник, но более отчетливо, чем пятиугольник; пятиугольник — менее ясно, чем четырехугольник, но более отчетливо, чем шестиугольник, и т. д., пока ты не дойдешь до такой фигуры, которую ты не сможешь себе ясно представить; и так как ты не сможешь ее ясно воспринять, то большей частью ты и не станешь напрягаться.

Вот почему если ты желаешь назвать одновременно пониманием и воображением тот случай, когда ты отчетливо и с заметным напряжением познаешь какую-нибудь фигуру, а одним лишь пониманием — тот, когда ты созерцаешь ее лишь смутно и без всякого напряжения либо с очень слабым напряжением, то это вполне допустимо. Однако из этого вовсе не следует, что ты можешь себе приписать более чем один вид внутреннего познания; ведь это для него совершенно случайное и чисто количественное различие — то, что ты созерцаешь какую-нибудь фигуру более или менее отчетливо, с большим напряжением или с меньшим. В самом деле, если мы пожелали бы мысленно пробежать все фигуры, начиная с семиугольника или восьмиугольника вплоть до тысячеугольника или десятитысячеугольника, обращая при этом внимание на большую или меньшую их ясность или расплывчатость, то разве могли бы мы сказать, где или в отношении какой фигуры перестает действовать воображение и остается одно понимание? Разве нам не представится при этом непрерывное поступательное движение одного и того же рода познания, напряженность и отчетливость которого все время незаметно уменьшается, а неясность

==475

и расплывчатость растет? И посмотри, с другой стороны, как ты принижаешь понимание и превозносишь воображение! Ибо что это, как не поношение первого и почтение ко второму, когда ты тому приписываешь небрежность и неясность, а этому — тщательность и точность?

Вслед за тем ты утверждаешь, что, поскольку способность воображения отличается от способности понимания, первая не принадлежит к твоей сущности.Но разве это может быть верным, если это одна и та же способность, функции которой различаются между собой лишь в количественном отношении? Далее ты добавляешь:Воображая, ум обращается к телу, а понимая — к самому себе или к той идее, которая у него есть.Но разве может ум обратиться к самому себе или к какой-нибудь идее, не обращаясь одновременно к чему-нибудь телесному, или представленному телесной идеей? Ибо треугольник, пятиугольник, тысячеугольник, десятитысячеугольник, а также другие фигуры и их идеи — все это телесно, и, обращая к ним мысль, ум может понимать их лишь как телесные вещи, или на манер телесных вещей. Что же касается идей вещей, считающихся нематериальными, например идей бога, ангела, человеческой души или ума, то известно, что все наши идеи этих вещей либо телесны, либо как бы телесны, т. е. позаимствованы, как я уже раньше указывал, от человеческого образа и от других тончайших, простейших и самых неощутимых вещей, каковы, например, воздух или эфир. Наконец, на сделанном тобой заявлении, что твое предположение относительно существования тел основано лишь на вероятности, не стоит останавливаться, ибо не может быть, чтобы ты говорил это серьезно.