2. Да она и бесполезна

Итак, начнем. Мне кажется, что нельзя было лучше и яснее объяснить применение диалектики, чем это изложено у Цицерона в двух местах. Так, в «Тускуланских беседах» он учит, что диалектика есть то, что определяет предмет, разграничивает роды, присоединяет постоянные определения, подтверждает выводы, различает истинное от ложного, что она — способ и уменье рассуждать¹⁵⁸. В «Бруте» 'же он говорит, что диалектикаучит разделять предмет на его составные части, скрытое объяснять с помощью определения, делать темное ясным при помощи толкования, двусмысленное сначала рассматривать, затем строго различать и, наконец, обладать критерием, при помощи которого можно судить о том, что истинно, а что ложно, и о том, что вытекает из каких-либо предпосылок, а что не есть следствие¹⁵⁹. Одному только я поражаюсь: что в этих отрывках не упомянуто назначение диалектики (и притом, как кажется, самое в ней главное), а именно служить орудием для нахождения [истины]. Между тем все перечисленное, по-видимому, относится к методу суждения (который к тому же рекомендуется в «Топике»). Функции диалектики— независимо от того, все ли это ее функции или только основные — суть следующие. Прежде всего, определить, к чему относится известное положение:делать темное ясным при помощи толкования.Во-вторых, определить, к чему мы можем свести следующее положение:рассмотреть двусмысленное и затем разграничить.В-третьих, различать истинное от ложного (из-за чего диалектика нередко изображается как судья истинного и ложного). В-четвертых, показать, следует или не следует одно из другого и к чему относится искусство строить умозаключения и разбивать софизмы. В-пятых, находить аргументы, пригодные для всякой темы. О большинстве этих положений

==189

мне придется подробно говорить вследующих «Упражнениях». Однако о некоторыхиз них я должен сказать именно здесь, ибо иначе неможет быть решен рассматриваемый нами вопрос. Ведь аристотелики, когда они превозносят необходимость или во всяком случае .величайшую полезность искусства диалектики, исходят в основном из того, что всякий мастер более подготовлен к тому, чтобы выполнить свой труд, когда у него есть готовые инструменты, чем когда иху него нет. В самом деле, утверждают они, раз инструментами, или, как говорит святой Августин,механизмами,.знания служат определение, расчленение и т. п., то 'всякий человек настолько более подготовлен к восприятию любой науки, насколько лучше он усвоил искусство определения, расчленения и другие подобные умения, которые возникают из собственного усердия и приумножаются диалектикой.

3. Это вытекает из ее определения...

Поэтому скажем прежде всего кое-что об определении, посредством которого диалектика должна истолковать мне, добивающемуся познания какого-либо предмета, его сущность или объяснить, что он собой представляет. Прежде всего, скажи на милость, чем мне в этом поможет диалектика? Разве, например, она прояснит для меня, что такое Солнце, самое светлое из всех существующих тел? Ты думаешь, диалектика мне зажжет светильник, при котором я лучше его рассмотрю? Конечно, я благодарен природе, даровавшей мне органы чувств, которыми я воспринимаю его сияние, тепло, очертания, величину и другие свойства. Что же касается того, что диалектика подводит к самому существу субстанции Солнца, то благоразумному человеку не следует ни надеяться на это, ни желать этого. В самом деле, какую же может диалектика приставить лестницу, при помощи которой она повела бы к познанию сущности, я не скажу — Солнца, но хотя бы блохи? Может ли она исследовать, открывать и надлежащим образом объяснять сущности вещей, и не только лучше физики, но и лучше

==190

других наук? Если бы это было действительно так, то не следовало ли бы налечь на одну только диалектику и пренебречь всеми остальными науками? Ты скажешь, что другим наукам свойственно выслеживать сущности вещей, а диалектика для них — как бы чуткая охотничья собака. Но что это за обоняние, которым так сильна диалектика, чтобы вынюхивать и вскрывать скрытую природу вещей? Самое большее, что она сможет дать,— она будет нашептывать, чтобы ты тщательно исследовал в вещи общие и частные признаки. Ну, а насколько это бесполезно — будет показано в своем месте. Между тем, если диалектика не помогает ни в чем другом, не есть ли это именно то, что она сулила? Природу она, следовательно, не открывает, но только поступает подобно тому, кто, обещав открыть клад, говорит: ищи, где он скрывается, и ты его найдешь! Что же иное означает необходимость искать родовые и отличительные [видовые] признаки вещи, для того, чтобы выяснить ее сущность? Если сущность вещи заключается в ее родовых и видовых признаках, то я ожидал, что ты мне их укажешь: ведь не смеешься же ты в самом деле надо мной? Но, говоришь, ты, неужели недостаточно, что диалектика заранее указывает на то или иное, что нужно исследовать, для того чтобы ты смог постигнуть сущность вещи? Неужели этого недостаточно? Да ведь ты превозносил диалектику за то, что она определяла мне вещь, а не за то, что она посылала меня исследовать по частям ее определение!

Ты говоришь, что диалектика побуждает искать общее как для самой вещи, так и для других ей подобных, а затем все общее она заставляет как бы вскрыть ножом; что она помогает постигнуть то, что более всего характерно для самой вещи, и что, таким образом, я смогу уяснить себе и общие и частные признаки вещи. Все это в равной мере верно, но я нисколько не двигаюсь вперед; а я, безусловно, намеревался это делать, приготовившись к тому, чтобы познать какую-либо вещь; ведь не существует такого человека, который, желая постигнуть что-либо, едва только ему станет ясно то, что ты называешь родовым

==191

признаком вещи, не старался бы узнать, какова же ее главная особенность. Может быть, он не назовет что-либо родовым и отличительным признаком, если только не узнал уже раньше, что это надо так называть; а если он владеет вещью, какая разница, назовут ли ее так или иначе? Уж не думаешь ли ты случайно, что у индийцев нет никакого представления о вещах, потому что они не знают этой твоей диалектики и даже самого этого слова? Ты говоришь, что диалектика или, точнее, здравый смысл предписывают, рассматривая вещь, вскрыть все ее стороны и отношения для того, чтобы как можно ближе была видна самая ее сущность, и тогда если ты спросишь, что это за вещь, то сам здравый смысл подскажет кому угодно, даже человеку необразованному, слова, которые раскроют [сущность] вощи, — слова, соответствующие, разумеется, и родовым и отличительным признакам. Я спрашивал тысячу раз у детей и у необразованных людей: что вы называете обычно тем или иным именем, и никогда не случалось, чтобы я но получил описания, пригодного для познания и понимания вещи. Пусть кто угодно проверит это на опыте — ты убедишься, что это так. Но если случится, что кто-либо справился с этим неудовлетворительно, то, как ты увидишь, Причина 'этого не в том, что он не знает диалектики, а в том, что он не очень внимательно рассмотрел вещь. Если же человек в самом деле рассмотрел вещь четко, то пусть я пропаду, если он не сделает ее для тебя совершенно понятной. Поэтому, если ты спросишь об управлении государством у государственного мужа, который долго вращался среди этих дел, если спросишь у торговца о вещах, относящихся к его деятельности, у земледельца о земледелии — одним словом, у скольких угодно мастеров своего дела, которые не знают ни диалектики, ни этих твоих общих и частных признаков, то — бессмертные боги! — какие великолепные определения очень многих вещей ты услышишь! Уж не думаешь ли ты, что для того, чтобы узнать то или иное, эти люди должны были предварительно узнать, что такое родовой и отличительный признак? О смешной глупец! Не считаешь ли ты в самом деле, что если

==192

ты узнал, что родовой признак — это то, что может быть сказано о сущности многих вещей различного вида, а отличительный признак — это то, что можно сказать о качестве этих же вещей, значит, ты можешь знать лучше, какова природа огня или золота, чем химик, не знающий, что такое родовое и видовое, но потративший на это дело и всю свою жизнь, и деньги?

Но, скажешь ты, если кто-либо будет стараться узнать природу какой-либо вещи, то лучше ее определит опытный в диалектике человек, чем несведущий. Но тогда я спрошу, что это дает для получения знания о вещи, которая уже постигнута? Диалектика должна скорее прийти на помощь, когда вещь еще неизвестна; но когда она уже раскрыта, то что еще можно говорить о ней, как не празднословить? Ты скажешь, что она во всяком случае помогает учить этому же других. Но отнесись к этому внимательнее, и ты увидишь, что если кто-нибудь ясно объясняет вещь, то это у него не от диалектики, но от достоверного знания. Ведь насколько яснее понимает кто-нибудь какую-либо вещь, настолько яснее он ее объясняет. Найдется ли среди нас человек, который не предпочел бы, чтобы о мореплавании ему рассказал тот, кто очень часто видел какой-либо берег, чем тот, кто словно по диалектической линейке сочинял бы длинную серию родовых и отличительных признаков корабля, моря, плавания и т. п.? Поэтому взвесь, представляют ли собою орудия для получения знания о вещах усердные упражнения или надежные познания человека, сведущего в этих вещах? Ведь если бы ты действительно полагался на эту пресловутую диалектику, ты нисколько не стал бы более сведущим. И если ты когда-нибудь увидишь, что вдруг стал способен лучше, чем раньше, объяснить что-либо, то знай, что это нужно отнести за счет навыка, тщательного наблюдения и полезных советов, и не приписывай этого диалектике или ее тощим и бесплодным наставлениям. Однако об определении и об его бесполезности мы подробнее поговорим ниже.

==193