8. Наряду с этим все же следует допускать существование различных наук

То, что обычно добавляют относительно отдельных наук, не представляет больших трудностей, когда мы рассматриваем все остальные. Физика в целом не может показать, как мы уже говорили, какова сама по себе сокровенная природа самой малой вещи; метафизика ничего не несет в себе, кроме слабых догадок, если исключить то, что точно определено ортодоксальной верой; этика также не едина, а разнообразна в соответствии с нравами различных народов и личностей и весьма изменчива; юриспруденция есть не что иное, как свод многочисленных законов, которые не у всех и не всегда сохраняют силу; медицина содержит лишь

==388

наблюдения над действием разных Лекарств и применение одних и тех же или подобных имлекарств с целью вызвать сходные результаты и т. д. Допустим, эти науки можно назвать знаниями, однако ясно, что это не знание в аристотелевском смысле, которое до тонкостей рассматривает все. Больше трудностей вызывают математические дисциплины по роду своих объектов. Однако уже среди перипатетиков математика порой не признавалась знанием. Позднее их мнение с тонким изяществом одобрил Перейра³⁶⁰, и я не поленюсь привести его собственные слова:Знать,говорит он,это значит познать причину вещи — ту причину, вследствие которой вещь существует; знание есть результат доказательства. Доказательство же (я говорю о самом лучшем роде доказательства) должно состоять из того, что самоочевидно и свойственно тому, что доказывается; совершенные доказательства не включают в себя случайных и общих вещей. Математик, однако, не рассматривает сущности количества, а видоизменения количества он не рассматривает как вытекающие из его сущности; он не заявляет, что изменения возникают вследствие причин, которые присущи количеству, и свои доказательства он выводит не из собственных предикатов, присущих вещи самой по себе, а из случайных и общих {положении}. Математическая наука, следовательно, не есть собственно знание. Большая посылка этого силлогизма не требует доказательства, ибо явно выводится из того, что написано Аристотелем в первой книге «Второй Аналитики». Подтверждение меньшей посылки мы находим в том, что пишет Платон в седьмой книге «Государства», когда говорит, что математики предаются мечтам и, рассуждая о количестве, в своих доказательствах исходят из каких-то предположений, а отнюдь не из знаний. Поэтому он не называет их учения ни пониманием, ни знанием, а всего лишь размышлением. Об этом мнении Платона много писал Прокляв первой книге своих «Комментариев к Евклиду». Но даже если бы эта мысль не опиралась на авторитет Платона, Прокла или другого какого-либо философа, она все равно очевидна для любого, кто хотя бы слегка коснулся этой

==389

зыбкой почвы ученых математиков, всякий, кто представит себе и тщательно рассмотрит те геометрические доказательства, которые заключены в книге «Начал» Евклида, поймет, что они построены так, как мы раньше говорили. Возьмем один или два примера. Чтобы доказать, что три угла треугольника равны двум прямым, геометр ссылается на то, что внешний угол, образованный продолжением стороны этого треугольника, равен двум противолежащим ему углам того же треугольника. Разве не очевидно, что это средство не есть причина того явления, которое доказывается? Ведь существование треугольника и наличие в нем трех углов, равных двум прямым, предшествует, естественно, факту продления одной из его сторон и образования угла, равного двум внутренним. Подобное средство имеет лишь случайное отношение к этому явлению; ибо явление это присуще треугольнику независимо от того, продлевается ли сторона треугольника и образует ли она внешний угол, или нет; оно остается в силе и тогда, когда мы представляем себе невозможность продления этой стороны и образования внешнего угла. А не определяем ли мы случайный признак, именно как такой, который может то присутствовать, то отсутствовать, не нарушая целостности самой вещи? Сколько раз математики пользуются в качестве средства доказательства такими положениями, как «целое больше части», «линии, идущие от центра к окружности равны», или «та сторона больше, которая противолежит большему углу» и т. п., которые часто составляют ядро доказательства? Из этих доказательств, которые состоят из общих предикатов, никак не может родиться совершенное знание.Таковы его слова. Я привел длинный отрывок, поскольку это слова перипатетика, и невозможно с большой очевидностью показать, что математическое учение не есть знание в аристотелевском смысле. Добавлю еще, что математик, доказывающий незнакомое тебе положение, поступает совершенно так же, как тот, кто разъясняет тебе, что находится в коробке, делая надпись на ней или ее открывая. Этот человек лишь показывает, что в ней заключено,—например, лекарство. Так и математик открывает

==390

тебе лишь, какова фигура, но не делает ее таковой путем доказательства. Продолжим наш пример и предположим, что тебе говорят, что три угла в треугольнике равны двум прямым. Твой взгляд не замечает, что дело обстоит именно так, как ты не замечал, что в (закрытой] коробке находится лекарство, сколько бы тебя в том ни уверяли. Но ты начал замечать это, когда были построены углы, равные этим и несомненно равные двум прямым. Точно так же ты начинаешь видеть, что в коробке лежит лекарство после того, как увидишь надпись или будет поднята крышка. Я признаю, что в обоих случаях возникает какое-то знание о предмете, не замеченное дотоле. Однако это знание относится лишь к видимости предмета и того, что подлежит опыту. Оно способно нас научить лишь тому, в каком виде вещь предстает пред нами на опыте. Ты не замечал равенства тех трех углов двум прямым, поскольку твой глаз недостаточно точно измерял величину отдельных углов. Когда же на помощь пришло наблюдение над другими углами, то это стало очевидным. Разве все это не есть видимость одной, той же самой вещи, только рассмотренной более тщательно? Подобно тому, как оплошностью было не открыть коробку, когда ты не знал, что там лежит лекарство, так и то, что ты не замечал сначала в треугольнике того, что заметил в нем позднее, было просто следствием притупленности зрения. Математик поэтому лишь побуждает тебя внимательнее смотреть на то, чего ты сначала не замечал. Доказательство, которое он тебе предлагает, или средство, которым он пользуется, не служит причиной, в силу которой вещь бывает именно таковой (это явно показано доводами Перейры),— оно лишь делает зримыми качества вещи. Но это знание не аристотелевское, а такое, которое мы решили не отвергать. Из этого я делаю вывод, что достоверное и очевидное в математических науках относится к видимости, но никоим образом не к подлинным причинам и не к сокровенной природе вещей. Добавлю еще, что благодаря математике я, к примеру, с большей достоверностью узнаю, что Земля имеет форму шара; но ведь это может быть очевидным и благодаря лунным

==391

затмениям и различию в высоте полюсов. Однако почему Земля шарообразна? Какова ее подлинная природа? Одушевленное она существо или нет? Если она имеет душу, то какова эта душа? Каковы функции и свойства Земли? Почему она неподвижна в центре, а если она движется, то какая сила толкает ее? То же самое надо спросить о Солнце и о прочих звездах, а также о звуке, которым занимается музыка, о зрительном луче, которым занята оптика, и т. д. Действительно, как только ты выйдешь за пределы чувства и опыта и станешь исследовать то, что за этим скрыто, тут и математика и всякая другая наука начинают терять силу. Не говори, будто это относится лишь к прикладной математике, а не к геометрии и не к арифметике, которые раскрывают внутреннюю природу и подлинные свойства фигур и чисел. Если фигуры и числа рассматриваются абстрактно, как нигде не находящиеся, то они и есть ничто. Чтобы они где-то находились и в чем-то были, они должны рассматриваться как свойства тех вещей, которые они воспроизводят. А если дело обстоит так, то снова возникает трудность: сколько бы ты ни философствовал о фигурах, ты никогда не познаешь внутренней природы той вещи, которая имеет [геометрические] очертания. Это рассуждение относится и к числу. Ты скажешь тогда, что геометрия лишь гонится за химерами, поскольку рассматривает фигуры абстрактно, а не в приложении к тем или иным предметам. Я отвечу, что это неверно, будто она не рассматривает фигуры тех или иных предметов. Дело в том, что она не рассматривает их в подробностях и изолированно, а рассматривает всё как общий род. Известно, что род вмещает в себя виды. Поэтому если кто-нибудь рассуждает, например, о треугольнике, то не называет того или иного треугольника, а подразумевает и тот и другой не изолированно, но в совокупности с остальными. Конечно, если бы вывод был сделан не на основании тех треугольников, которые воплощены в предметах, то это была бы охота за химерами, ибо невозможно найти какие-либо треугольники помимо этих. Различие между геометрией и прикладными математическими науками состоит в том, что эти

==392

последние рассматривают частности в фигурах некоторых вещей, а первая имеет дело с общими для всех вещей фигурами. Не стану говорить, что сама по себе фигура, по-видимому, ничего собой не представляет. Говорить об этом подробно следует в другом месте.

И, наконец, еще одно возражение. Последователей Пиррона обычно упрекают в том, что они действуют наперекор обычной жизни и здравому смыслу. Прежде всего потому, что они не могут говорить, как прочие люди, которые часто произносят слова «знание», «уверенность» и им подобные. Если они станут пользоваться ими, то неизбежно впадут в противоречие, в которое действительно впадают, когда утверждают, например, что всякой речи противостоит другая, равнозначная, или что все неопределенно, или же когда отрицают, что некая вещь в большей мере есть то, а не иное, или, наконец, что надо соглашаться скорее с этим положением, а не с тем. Ведь когда люди соглашаются или не соглашаются с чем-либо, они всегда что-то утверждают и таким образом выдвигают догматические положения, что противоречит их собственным установкам. Затем пирронисты и жить не могут, как прочие люди, которые не приближаются к огню, потому что считают его горячим, пищу принимают потому, что ждут от нее утоления голода и считают ее необходимой для поддержания жизни, занимаются торговлей, военным делом, собирают богатства, избегают опасностей, впадают в ошибки, поклоняются богу, чтят родителей, защищают родину, воспитывают сыновей, помогают друзьям, охраняют невинных и свое поведение сообразуют с такого рода обязанностями, потому что находят это хорошим, благочестивым и законным. Последователи же Пиррона не соглашаются признать какие-то вещи теплыми, а не холодными, хорошими, а не плохими, необходимыми, а не излишними. Поэтому для них все безразлично. Если они хотят быть верны самим себе, то для них должно быть безразлично, подходить ли, когда им холодно, к огню или к снегу и так далее. В противном случае они признают, что предмет — это что-то определенное, отличное от другого предмета.

==393

Не знаю, изумлениеили смех вызовут упоминания то ли о простоте, то ли о глупости пирронистов, которые, желая якобы вести жизнь, согласную их принципам,претерпевали,по словам Диогена Лаэртского,все, ни от чего не уклоняясь, ничего не избегая: ни телег, с которыми сталкивались, ни обрывов, ни собак, ни тому подобных вещей; при этом они совсем не считаются с чувствами. Как говорит Антигон из Карсты, их оберегали лишь сопровождавшие их близкие²⁶². Но должен сказать, что если и находятся лица, которые ведут себя подобным образом, то другие придерживаются этого лишь из духа противоречия. Согласно Аристотелю, у них иной способ рассуждения, чем у прочих.Для последних достаточно простого убеждения, а к первым надо применять силу²⁶³. Этим он говорит, что если они не согласны признать огонь горячим, то надо их заставить ощутить его. На примере их собственного поведения Аристотель показывает, что большей частью они ведут себя так из простого желания спорить, но их поведение противоречит убеждениям, которые они считают своими. Ведь в жизни они но безразличны ко всему, как они о том говорят. Я отвечаю, что жизнь пирронистов менее всего противоречит обычной жизни. Уже много раз повторялось, что они не отрицают видимостей вещей, в погоне за которыми и в избегании которых состоит жизнь. Скажем сначала о способе выражения. Ясно, что нельзя перестать пользоваться словами, вошедшими в обиход, особенно, когда дело касается видимых вещей. Снег, к примеру, называется белым, ибо он предстает таковым, огонь — горячим, ибо и он предстает таковым, и так далее. Значит, и последователь Пиррона не отбросит этих слов. Если ты захочешь, он скажет, что снег бел от природы, огонь — горяч от природы. Сам он говорит, что не знает, каковы от природы снег или огонь, и не утверждает, каковы они, полагая, что вполне достаточно, если он признает их такими, какими они являются перед ним. А что еще нужно для обычного разговора? Ты говоришь, что вино сладко,— он тоже скажет, что вино сладко. Оба вы произнесете одно и то же. Ты, однако, подразумеваешь под этим, что вино сладко от природы

==394

он же имеет в виду, что такова его видимость. В этом и заключается различие, а не в способе наименования. Всем ясно, что Пиррон не ошибается в том, что он говорит о видимости. У тебя, однако, вызывают сомнение наши предыдущие выводы. Чему из двух надо отдать предпочтение? Но, скажешь ты, он утвердил догматы. Однако, если не касаться видимостей, то он вообще ничего не утверждал. Он, конечно, не может не прибегать постоянно к утвердительным или отрицательным выражениям, иначе каким образом он стал бы разговаривать? Но достаточно и того, что он показал, что этими словами он ничего не утверждает, а когда посредством их он что-либо отрицает, то отрицает и сами слова, как мы показали это выше. Следует привести полный ответ пирронистов из Диогена Лаэртского. Он излагает возражения догматиков, которые обвиняют пирронистов в том, будто они так же строят догматы, потому что заявляют, что не дают никаких определений, что всякой речи противостоит другая противоположная речь, причем тем самым они уже это утверждают. После этого Диоген Лаэртский приводит слова пирронистов: Мы признаем, что испытываем то же, что другие люди. Ибо мы знаем, что наступил день, что существует зачатие, что мы живем, и прочее в том же роде, что очевидно в нашей жизни. Что касается остального — тех вещей, которые догматики, по их словам, постигают разумом, то мы не выражаем к ним своего отношения, так как это вещи неопределенные. Мы познаем лишь пассивные впечатления. Ибо и мы признаем, что мы видим; и мы знаем, что мы мыслим. Мы не знаем, однако, каким образом мы видим и мыслим. Б ходе беседы мы говорим, что вещь кажется белой, но не утверждаем, что она на самом деле такова. Что же касается нашей формулы, что мы ничего не утверждаем, и ей подобных, то мы не говорим, что это догмы, и они не похожи на утверждения наших противников, которые, например, говорят, что мир круглый, как шар. Ведь это явно недостоверно; наши же утверждения достоверны. Заявляя, что мы ничего не определяем, мы не определяем даже того, что говорим?⁶⁴.

==395

Вот что приводит Диоген Лаэртский.

Вывод из всего этого излагает он же:Догматики заявляют, что пирронисты уничтожают и самое жизнь, поскольку они опрокидывают все, из чего состоит жизнь; но те их опровергают. Ибо они не отвергают зрения, но говорят, что не знают, как осуществляется зрительная способность. Мы допускаем, что то, что является нам, существует, но не в таком виде, в каком оно бывает зримо. Мы ощущаем, что огонь жжет, но не утверждаем, что в нем заложена природа горения. Мы видим также, как кто-то движется и гибнет, но не знаем, как это происходит. Мы отвергаем, следовательно, лишь то, что недостоверно в видимых предметах.

==396