7. Вследствие этого Аристотеля по заслугам называют демоном; но его незаслуженно мало читают там, где он выражается ясно

При таком положении дела надо ли еще удивляться тому, что аристотелики величают Аристотеля гением и демоном? Ведь несомненно, он подражал деятельности тех злых демонов, которые, как говорят, через прорицателей и сивилл вещали таким образом, чтобы слова их могли быть поняты в прямо противоположном смысле. И что было бы удивительного, если бы я возразил аристотеликам, что они не могут постичь ни гения, ни ума, ни познаний Аристотеля, поскольку сами они уже не могут его слышать, а ведь он откровенно признал, что может быть понят только теми, кто его слушал? В самом деле, если Аристотель был твердо убежден в том, что он писал, почему он об этом не говорил открыто? К чему нужно было так ревниво скрывать от человеческого рода прекраснейшую вещь — философию? Если аристотелики ответят на это, что сделано это было для того, чтобы философия не была осквернена руками непосвященной черни, то я очень хотел бы спросить, кто же те люди, не имеющие соприкосновения с чернью, которые ее не замарают? Мы, во всяком случае, наблюдаем, как философия эта замысловато толкуется, и все же тайны ее не столь глубоко скрыты, чтобы не быть доступными

==87

многим и чтобы их не могла понять даже чернь. И, бессмертный боже, каким же великолепным, возвышенным, полезным и приятным вещам учит эта философия! Уж не потому ли изгнаны из школ все те книги, в которых Аристотель говорит вразумительно? Не потому ли удержались в школах те книги, которые по своей безнадежной запутанности показались подходящими для того, чтобы плодить вокруг себя громкие споры? Скажут, правда, что незачем разбирать в школах те легкие книги, до понимания которых можно дойти и без помощи учителя. Однако если бы вместо них в школах предложили книги хоть и трудные, но такие, которые приносили бы и какую-то пользу, а не только плодили схоластические споры, то это, конечно, можно было бы одобрить. Но если наши философы так пренебрегают серьезными книгами, что из тысячи перипатетиков я едва ли знаю одного, который читал бы «Экономику», или «Политику», или «Историю животных», а между тем они проводят весь свой век в пустых рассуждениях, пищей для которых служат «Органон», акроаматические книги ¹³⁵, сочинение «О душе» и книги «Метафизики»,—скажи, кто может спокойно относиться к этому, коль скоро он хоть что-нибудь понимает? Однако и упомянутые легкие книги могли бы быть пройдены с пользой и когда-нибудь философы могли бы прочесть их с большой выгодой для себя, ибо они содержат большую часть спекулятивной философии и в части, касающейся природы, и в этике. Особенно большую пользу и удовольствие могли бы ученики получить от них, если бы эти книги были удачно дополнены теми разнообразными наблюдениями, которые были сделаны впоследствии. Однако зачем я останавливаюсь па этом? Ведь эти люди 'считают, что, если они не дерутся между собой, они вовсе и не философствуют. А сражаться они могут лишь на манер андабатов, иначе говоря, лишь будучи окутанными кпммерийской тьмой¹³⁶. Ибо, чем темнее какой-нибудь вопрос, тем громче они кричат. И хотя из сражающихся каждый тянет в свою сторону, так что друг друга они не понимают, они все же не перестают обмениваться криками и все затуманивать

==88

темнейшими терминами. Они считают, что именно так они смогут пустить пыль в глаза людям, не знакомым с этим искусством, к чему, по-видимому, и стремился Аристотель

По темноте языка знаменитый у греков, нобольше Слава его у пустых, чем у строгих искателей правды. Ибо дивятся глупцы и встречают с любовным почтеньем Все, что находят они в изреченьях запутанных скрытым¹³⁷.