12. И относительно книг «Никомаховой этики»

Перейдем, наконец, к книгам «Никомаховой этики», о которых я охотно сказал бы то же самое, что я уже ранее говорил по поводу сочинения «О небесных явлениях». Однако если бы кто-нибудь все же захотел вкратце узнать, насколько неудовлетворительно и сомнительно учение о морали, которое в них содержится, то незачем было бы требовать другого доказательства, кроме свидетельства самого автора. Вот что он говорит в третьей главе первой книги: Мы будем довольны, если, затрагивая в своих рассуждениях такие вещи и выводы из них, мы укажем истину хоть приближенно, в самых общих чертах, а когда будем рассуждать и делать выводы о том, что случается часто, придем к подобным же заключениям.И далее, в девятой главе второй книги он на конкретном примере в следующих словах обнаруживает сомнительность [своей этики]:Нам нелегко определить, каким образом, против кого, из-за чего и насколько следует гневаться. Ведь мы то хвалим тех, кто недостаточно гневается, и называем их кроткими, то, напротив, называем сильными людьми тех, кто раздражается и сердится. Но порицание вызывает не тот, кто немного отклоняется от должного поведения в ту или иную сторону, а лишь тот, кто сильно отклоняется, ибо у него это более всего заметно. Трудно логически определить, в какой мере и насколько кто-либо заслуживает порицания.Я напоминаю об этом не для того, чтобы критиковать Аристотеля (ибо я считаю эти высказывания совершенно правильными), а для того, чтобы обратить внимание на то, насколько обоснованно поклонники этики Аристотеля приписывают ей безусловную достоверность. Я не останавливаюсь здесь на том, что благоразумие рассматривается у него как

==120

одна из нравственных добродетелей, когда в первых книгах идет речь об этих добродетелях, а после, в первых главах и особенно в последней главе шестой книги, он благоразумие отделяет от нравственных добродетелей. Не буду говорить также и о несостоятельности доказательства положения (в первой главе седьмой книги), гласящего, что одна из тех вещей, которых следует избегать, — это невоздержанность, а другая— свирепость.Как будто бы, с одной стороны, невоздержанность не есть один из пороков, а с другой стороны, словно нет еще многого другого, чего следует избегать, напримерстрадания, окотором он в двенадцатой главе третьей книги сказал, что оногубит и извращает природу того, кто ему подвержен.Я не останавливаюсь также на другом делении, которое имеется в двенадцатой главе той же седьмой книги и согласно которомуодно благо — это деятельность, а другое — [хорошее] настроение.Но почему же? Разве объект того и другого не следует назвать благом? Я обойду молчанием также его высказывание во второй главе восьмой книги о том, что привлекательным бываетлибо хорошее, либо приятное, либо полезное.Можно предположить, будто он считает, - что приятное и полезное не следует включать в хорошее, и потому делает их особыми членами деления. Я не останавливаюсь и на многом другом, ибо это упражнение и так уже чрезмерно разрослось.