6. Диалектика не может показать, что следует или не следует из чего бы то ни было

Что же касается следствий, то дело обстоит не лучше. Как будто бы диалектика имеет право так много себе приписывать и заявлять, что она может показать, вытекает ли или не вытекает одна вещь из какой-нибудь другой! Очевидно, диалектик может по бледному цвету Луны заключить, что будет дождь, па основании симптома ранения в грудь — что последует смерть, на

==200

основании порванного договора — что последует война, что за добрыми делами последует рай и т. д. Но разве ты не видишь, что, как каждое искусство и наука выбирают собственные принципы, так же они стараются и узнать, что из них проистекает, не прибегая к помощи диалектики. Ты говоришь, что прочие науки заключают в себе материал для выводов; но формы их, или способы аргументации, они берут у диалектики. И действительно, если они хотят их у нее заимствовать, т. е. молоть вздор, то ничто им в этом не препятствует; однако ничто их и не заставляет этого делать. Так, например, если астроном узнал, что в ближайший месяц оба светила окажутся в одном и том же поясе, а Земля — между ними, он тут же предскажет будущее затмение. Так неужели же, чтобы узнать это, он должен позаимствовать вьючное животное (я хотел сказать — вспомогательное средство) у диалектики? Или он, словно дикую лошадь, должен оседлать это знаменитое Barbara? Но, скажешь ты, если он захочет сформулировать и успешно доказать какое-то свое положение, он должен говорить так: всякий раз, когда Земля находится между Солнцем и Луной, Луна претерпевает затмение; но в ближайший месяц Земля будет находиться между Солнцем и Луной; следовательно, в ближайший месяц будет затмение Луны. И вот доказывая большуюпосылку, он скажет: Луна тогда претерпевает затмение, когда расположенное между нею и Солнцем темное тело отнимает у нее свет Солнца; но Земля—это темное тело, которое, будучи расположено между {Луной и Солнцем], может отнять свет Солнца; следовательно, когда Земля в этом положении, Луна претерпевает затмение. Затем он будет доказыватьменьшуюпосылку так: всякий раз, когда Солнце находится у головы, а Луна у хвоста Дракона, Земля расположена между ними; но в ближайший месяц Солнце будет находиться у головы, а Луна у хвоста Дракона; следовательно, в ближайшем месяце Земля будет расположена между Солнцем и Луной. И так он будет говорить еще долго, если захочет, и будет множеством доводов подкреплять свою мысль. Но если астроном скажет, что в ближайший месяц будет затмение

==201

Луны по той причине, что положение светил совпадает, а Земля, расположенная между ними, помешает Луне заимствовать свет Солнца, которым она светит, — если, я повторяю, он так скажет, разве он не так же ясно изложит дело, как при помощи этой мешанины аргументов? Я наверняка могу призвать в свидетели достаточно много благородных людей, которые, когда я им при помощи глобуса показывал положение этих трех небесных тел во время лунного затмения и говорил, что в такой-то день будет подобное расположение, тотчас же понимали, что действительно в этот день будет затмение Луны. Они не могли при этом принимать во внимание законы диалектики или правила доказательства, так как они даже не знали, существует ли диалектика и какое она имеет значение. Стало быть, они пользовались только руководством природы, которая как в этой науке, так и в прочих достаточно способна и без диалектики разобраться, вытекает ли что-либо из каких-либо посылок и каких-либо принципов. И сколько бы тебе ни удавалось построить силлогизмов разных видов и разными способами на фактах и материале какой-нибудь науки, ты этим не заставишь нас поверить, что диалектика этой науке необходима. Ведь преподавать и воспринимать науки можно и без силлогизмов, и даже Аристотель никогда не пользовался силлогизмами в физике, метафизике или в какой-либо другой науке; а ты, пытаясь посредством силлогизмов объяснить, что говорят другие мастера, по-детски забавляешься и занимаешься бесполезным делом, как человек, который, много раз складывая и расправляя шелковый лоскут или кусок белой бумаги, пытается придавать им различную форму. Ведь как бы эти формы ни были забавны, какая, однако, от них польза? Или каким образом они улучшат этот шелк или бумагу?

Но о бесполезности искусства силлогистики будет сказано более подробно позже, в своем месте. Здесь я только предупреждаю тех, кто упорно придерживается известного аргумента Галена: следует или не следует что угодно из чего угодно? Если следует, то это значит, что вывод «лебедь белый, ворон черный, а следовательно

==202

Эразистрат глуп» правилен, а если не следует, то необходимо какое-то искусство, которое учило бы, что не следует и что следует из чего-либо другого,— и вот именно это [искусство] и есть диалектика. Повторяю, я напоминаю, что ответ на этот аргумент ясен из сказанного выше. Ибо что угодно не следует из чего угодно, а потому нет необходимости в каком-то особом искусстве (т. е. в диалектике), которое учило бы всем и всяческим заключениям; таким образом, необходимы скорее различные искусства, из которых каждое учило бы своим собственным построениям. Или же следует сделать вывод, что необходима какая-то прозорливость ума, приобретенная не благодаря искусству диалектики, но врожденная, которая показывала бы, каким образом одно другому противоречит или как оно из него следует. В противном случае, дети, люди необразованные и люди благородного звания, но не сведущие в диалектике ни в чем не видели бы совершенно никакой последовательности или не могли бы различать, следует ли действительно одно из другого или не следует; между тем они великолепно понимают самые разнообразные вещи. Однако, говоришь ты, диалектика процветает больше всего по той причине, что она единственная из всех искусств знает, как строить и как разбивать обманчивые и ложные построения; и это в такой мере, что диалектика — даже юношу — труднее поймать, чем старика, обезьяну или лисицу. Неужели ты и в самом деле так говоришь?

Возьмем для примера такое рассуждение: если из двух неравных величин большая постоянно и бесконечно уменьшается, а меньшая постоянно и бесконечно увеличивается, в какой-то момент наступит равенство; но из двух углов — одного прямого, а другого, смежного с ним [острого] — больший может бесконечно уменьшаться, меньший бесконечно увеличиваться; следовательно, если это будет так, то в какой-то момент между ними наступит равенство. Или, если угодно, возьмем такой аргумент: две прямые линии, не параллельные, если их бесконечно продолжить, в конце концов пересекутся с той стороны, где одна из них приближается к другой; следовательно, если случайно одна

==203

только будет прямой, а другая кривой, и если их бесконечно продолжать, они пересекутся, разумеется, с той стороны, где кривая изгибается по направлению к прямой. Так пусть диалектик, который точнейшим образом знает, как разоблачить всякий обман, допускаемый либо в способе изложения, либо по существу, выберет любое из этих логических построений и докажет их порочность, если сможет; ведь они, бесспорно, ложны. Если же диалектик этого не может, зачем же он так кичится, будто он вправе присвоить себе то, что принадлежит каждому из отдельных искусств? Так пусть уж диалектика помалкивает в серьезных делах; пусть она, чванясь, упражняется, например, в таких пустяках: всякая собака лает, но некто Сид — собака, следовательно, Сид ласт. Или так: то, что ты не потерял, ты имеешь, но рогов ты не лишился, следовательно, рога у тебя есть. И еще: я — не ты, но я — человек, следовательно, ты — не человек. И т. д. Ведь все построения, которые диалектиками и составляются и разбиваются, из одного и того же теста. Я назвал все это пустяками, подражая Сенеке, который сравнивает все это с сосудами и камешками фокусников, у которых сам обман доставляет удовольствие, хотя этот обман, говорит Сенека,и не вредит не понимающему его и не приносит пользы понимающему¹⁶³. При этом жалобы Сенеки, относящиеся к его времени, до такой степени могут быть отнесены и к нашему, что я не вижу, почему бы мне здесь не привести и следующее место из него:Мне стыдно,говорит он,что мы, старики, в таком серьезном деле забавляемся: мышь — слог, но мышь грызет сыр, следовательно, слог грызет сыр. Ты думаешь теперь, что я не могу объяснить, какая опасность угрожает мне из-за этой мысли? Какая неприятность? Без сомнения, следует опасаться, как бы я когда-нибудь не поймал слоги в мышеловку или как бы когда-нибудь, если я буду очень беспечным, эта книга не съела бы сыр. Разве не более остроумно следующее умозаключение: мышь — слог, но слог сыра не грызет. О, детские глупости! И в это мы погружаем свой взор? На этом мы становимся бородатыми? И это то, что мы изучаем, мрачные и бледные?

==204

Вот как он говорит! Но, скажешь ты, все-таки люди, которые хотят открыть истину, должны быть обучены этому, чтобы они не были однажды обмануты подобным крючкотворством. Что же ты говоришь? Этому должны обучаться те, кто стремится к истине, а вовсе не те, кто предается детским забавам? Конечно, те благородные умы, кому истина в самом деле дорога, нисколько не будут поколеблены подобной пустой болтовней; и действительно, тот, кто сочиняет такого рода софизмы, делает это не ради истины,— это очевидно. Но вообрази кого-либо, кто приблизился бы к нему из любви к истине! Если бы этот человек увидел, что тот заботится только о том, чтобы завлекать в эти сети, как он мог бы не проклясть его и не убежать? Разве не 'стал бы он искать другого места, где он мог бы научиться серьезным вещам? Однако, говоришь ты, если бы я не был подготовлен, ты бы меня легко поймал. А что, если бы, предвидя твою хитрость, я совершенно ничего тебе не ответил? Неужели ты меня поймаешь даже молчащего? Конечно, ты обвинишь меня в том, что я не могу ответить по своей глупости. Но я уличу тебя в пустословии и одновременно в коварстве, так как ты не хочешь действовать чистосердечно, хотя мог бы, и своим молчанием я покажу, насколько я тебя ни во что не ставлю. Но допустим, я буду тебе отвечать, тогда, верно, ты одержишь победу? Очевидно, ты унесешь блестящую славу и богатую добычу, ибо меня, выступающего открыто и чистосердечно, вопреки установленным и принятым законам ты победишь, таким образом, при помощи злого коварства. И все же, в каком состязании ты одержал верх! Безусловно, в пустых словах и софизмах, которых должен был бы стыдиться всякий порядочный человек. Но каким образом тебе легко было бы одержать победу? Ведь во-первых, если бы я заставил тебя объяснить, что ты говоришь, до чего же ты в конце концов дошел бы? Я бы расспрашивал, что ты понимаешь под этими словами — бык, мышьи им подобными. Я бы принудил тебя, чтобы ты мне объяснил точно, что нужно понимать под каждой отдельной посылкой. Неужели бы мне тогда было трудно победить тебя и сделать тебя

==205

смешным? Поверь мне, все подобного рода уловки — паутина; и в них не запутается никто, кроме разве немощных, как мошки, умов, над которыми торжествовать победу неприлично. Что же касается умов более сильных, то они или разрывают эту паутину без всякого труда, если приблизятся к ней, или вообще считают ниже своего достоинства к ней даже приближаться. Поэтому, если они иногда чувствуют, что запутались, те узлы, которые но могут распутать пальцами, они с пренебрежением рассекают ножом. Разве только часто бывает полезно воздать тем же, как было, например, когда диалектик Филоксен, беседуя с тираном Дионисием, сказал ему: «Я тебя побеждаю». «Да, но на словах,— подхватил тот,— а на деле я побеждаю тебя, ибо ты, оставив все свои дела, заботишься обо мне и о 'моих делах» ¹⁶⁴.

Но, спросишь ты, для чего я привожу это здесь? Всем известен крестьянин, который своего сына, возвратившегося после занятий диалектикой и желающего испытать свое искусство, принял как должно и приказал ему приготовить шесть яиц всмятку: два себе, два матери и два ему. Тот приготовил только три. Когда отец опросил его, почему он не сварил шесть, тот ответил: «Разве не сварено шесть?» «Почему же тогда,— сказал отец,— я вижу только три?» «Разве не получится,— продолжал юноша,— что счет яиц будет таков: один, два, три; а один, два и три, объединенные вместе, составляют шесть?» Тогда отец сказал: «Великолепно, сын, я, значит, возьму два, матери твоей достанется одно, остальными тремя пользуйся ты».