7. И относительно книг «о небе»...

Прошу тебя, полюбуйся, какое необыкновенное и исчерпывающее доказательство совершенства мира он дает в сочинении «О небе и о мире» (книга I, глава I): Мир,говорит он,совершенен потому, что он содержит в себе тела; тело же совершенно потому, что оно имеет три измерения; а три измерения совершенны, ибо три есть всё; три же есть всё потому, что если есть один или два, то мы не говорим еще «всё», но как только налицо три, мы можем назвать это «всё».О, как необыкновенно! Как веско! Во второй главе он доказывает, что существуют три простых движения, .так как существует три измерения. Разве это не весьма искусное и верное заключение? Точно таким же образом он определяет простые тела как такие, в которых движение первоначал совершается согласно природе. Будто бы в смешанных телах это движение совершается против природы! В третьей главе он вдруг дает определение тяжелого и легкого после того, как уже так много говорил о них в предыдущей главе. Таким же образом, заявляя о неизменяемости неба, он приводит доказательства только для первого и третьего вида этого качества. Но о несостоятельности его доводов в пользу этого положения будет подробнее сказано тогда, когда речь пойдет об изменчивости небесной материи. В восьмой главе он чрезвычайно неубедительно доказывает единство мира,что также будет показано в своем месте. В девятой главе он разъясняет, в скольких значениях употребляется слово «небо», и это после того, как он уже так много раз упоминал о мире под именем неба. В десятой главе он берется доказать, что мир не мог быть создай и что он неуничтожим, чего, однако, он затем не

==108

выполняет, если не считать того, что он, по-видимому, опровергает мнения других философов. В одиннадцатой главе он определяет, что означают и в скольких разных значениях употребляются слова «непорождаемое», «порождаемое», «неразрушимое», «разрушимое», после того как в предыдущей главе и даже в третьей главе он уже столько раз пользовался этими терминами. В третьей главе второй книги он смешивает термины «отрицающее» и «противоположное», делая холод отрицанием тепла. В пятой главе он следующим образом обосновывает то, что небо движется в одну сторону, а не в другую: это, мол, движение направлено в более почетную сторону, ведь само впередипочетнее, чемпозади.Но почему по отношению к небу именно это направление следует считать скорее направлениемвперед,чемназад? Аесли бы случилось так, что небо двигалось бы в противоположную сторону, то разве мы не считали бы направленным назад то, что мы теперь считаем направленным вперед, и наоборот? Доказывая в шестой главе равномерность движения неба, он не упоминает и не объясняет кажущуюся неравномерность этого движения и в смысле его скорости, и в смысле отставания [светил], задержки движения и т. д. В восьмой главе весьма легковесны те доводы, с помощью которых он доказывает, что светила движутся вместе со своими орбитами и что они шарообразны. В десятой главе он заявляет, что желает разъяснить согласно астрологии порядок расположения светил и определить расстояния между ними, так как для указанной науки они достаточно ясны. Но обрати тем не менее внимание на недостаточность его стараний. В двенадцатой главе он объясняет и устанавливает причину, по которой первое движущееся [небо] имеет единое движение, другие же небеса имеют их много, но делает это без всякого порядка, сообразного со здравым 'смыслом; ведь на самом деле не всегда то, что ближе к первому небу, имеет немного движений, то же, что более удалено, — много; однако надо быть самим великим Аполлоном, чтобы выяснить, что, собственно, Аристотель здесь думает, В четырнадцатой главе он

==109

приводит доводы против движения Земли, но их несостоятельность нам удобнее будет показать, когда мы

будем рассматривать этот вопрос.

Наконец, сколь многого не хватает в этих первых двух книгах учения о небе! Ведь в последующих книгах он рассматривает совсем другие вопросы. Но и в третьей книге он не делает такого вывода, с помощью которого мог бы в первой главе доказать, что никакое страдательное состояние не соответствует точке. Ибо ему можно было бы возразить, что это состояние может быть либо нераздольным, либо акцидентальным. И точно так же если верно то, о чем будет идти речь в соответствующем место, а именно что физический континуум не есть нечто бесконечно делимое, то можно считать, что точка имеет минимальную тяжесть. В третьей главе он дает неудовлетворительное определение элемента — неудовлетворительное, 'во-первых, потому, что оно, по-видимому, должно было быть дано скорее 'в смысле тенденции к объединению, чем к разъединению, а во-вторых, потому, что об элементе говорится как о чем-то существующем актуально или потенциально.Ведь определение должно быть ясным, а не сомнительным и двусмысленным. В четвертой главе он берется оспаривать положение Левкилла и Демокрита о бесчисленности элементов, а фактически оспаривает их неделимость. А его возражение в пятой главе против того, что возникновение происходит путем уплотнения и разрежения, можно было бы повернуть против него самого, ибо таким образом можно было бы сказать, что все существует по отношению к чему-то. В шестой главе он собирается определить число элементов после того, как он разрешит вопрос,вечны ли они или нет.Но он не выполнил этого ни в этой книге, ни во всем своем сочинении. В седьмой и восьмой главах он полемизирует против древних мыслителей, приписывающих элементам фигуры, как будто бы те понимали названия фигур буквально, а не выражались скорее фигурально и символически.

Правда, это обстоятельство Аристотель даже сам признает в конце, однако с ним не считается. В шестой главе четвертой книги он несправедливо упрекает Демокрита

==110

в том, будто последний недостаточно убедительно решил вопрос о движении железных предметов; ведь сам Аристотель ответил на этот вопрос не более солидно, Демокрит же в немногих словах ответил на все основные пункты.