5. Как будто философ сам по себе не должен двигаться вперед

Заклинаю тебя именем боготворимого гения святой мудрости⁴⁹, окажи, разве это значит философствовать? Разве это значит быть философом? Да, конечно, что касается религиозных установлений, то мы должны принимать их с благоговением. Ведь в этой области похвально подчинить разум вере и принимать религиозные догматы так, как их устанавливает таинство,— не рассуждая; только таким образом можно угодить богу. Однако же в том, что касается природы и служит предметом философского размышления, подчинять свой ум авторитету того пли иного человека — о, как это недостойно философа! Л что же тогда делает человек из толпы? И в чем преимущество восприятия философа? В самом деле, невежественная толпа легко следует за темп, которые легко се обманывают и потому считаются выдающимися людьми; но ведь философ должен все взвешивать па весах разума, почему же он позволяет себя так дурачить? В действительности нет никакой разницы между человеком толпы и человеком заурядного ума. Прав Сенека, называя

==48

чернью как тех, кто одет в роскошные хламиды, так и тех, кто занимает в цирке верхние места⁵⁰. Но что поделаешь с нравом человеческим? Все люди легко следуют за другими, и лишь очень немногие способны идти впереди или даже шагать самостоятельно и одиноко. И кто бы ни были эти последние, ясио, что именно они имеют больше всего заслуг перед философией. Да будет мне позволено привести здесь то, что говорит по этому поводу небезызвестный писатель Филон Иудейский: Среди других положений пифагорейцев, говорит Филон, имеется одно поистине прекрасное, предупреждающее нас о том, чтобы мы не ходили по торной дороге. Это вовсе не значит, что мы должны всегда карабкаться на неприступные скалы (ведь вовсе не требуется, чтобы мы задавали работу нашим ногам); цель этого иносказания — заставить нас и в словах своих, и в делах избегать всего избитого и привычного. Этого правила, словно изречения оракула, свято придерживались все те, кто занимался по-настоящему философией, т. е. те люди, которые, отвернувшись от ходячих мнений, проложили себе новые пути, введя некую разновидность учений, смысл которых могут постигнуть лишь чистые. Нечистыми же я считаю всех тех, кто либо совсем не пробовал заниматься наукой, либо понимал ее неправильно, превратно, низведя понятие мудрости до понятия софистики⁵¹. Так говорит Филон. Я счел нужным привести здесь его слова по той причине, что он без дальнейших околичностей заявляет: тот не настоящий философ, кто ходит по торной дорожке, кто умеет лишь следовать за другими, кто не смеет ни самостоятельно говорить, ни самостоятельно мыслить.

6. Хотя сам Аристотель поступал как подобает великим людям, аристотелики ему в этом не следуют

В самом деле, если мы бросим взгляд на всех знаменитых мастеров мудрости, то разве мы не увидим, что они всегда отворачивались от ходячих мнений и создавали свое собственное учение, которого они считали необходимым придерживаться, покинув дороги,

==49

протоптанные другими? Я не буду говорить обо всех тех великих умах, которые либо основывали новые школы, либо коренным образом преобразовывали существовавшие раньше,— это достаточно хорошо известно, так что об этом не стоит упоминать. Скажу лишь о самом Аристотеле, для того чтобы те, кто думает, что они во всем ему следуют, могли бы судить о том, подражают ли они ему на самом деле. Аристотель изучал философию под руководством Платона, которого весь тот век единогласно признавал божественным философом, Гомером среди философов. Почему же Аристотель отважился так смело отступиться от взглядов своего учителя и выдвинуть положения, столь противоречащие учению Платона? Безусловно, потому, что он знал, что настоящий философ не должен быть в плену какого-либо мнения, а должен оставлять за собой свободу поисков чего-то более близкого к истине и ухватиться за это, если оно будет вдруг обнаружено. Так мог ли Аристотель ожидать, что позднейшие поколения будут по отношению к нему руководствоваться иными нормами, чем те, которыми он руководствовался по отношению к Платону и к более древним мыслителям? Почему, спрашивается, самому Аристотелю можно было из стремления к истине отречься от своего учителя, а нам при наличии того же стимула нельзя от него отступиться? Ведь он и сам этого не требовал, ибо ему принадлежит следующая прекрасная мысль: Нам представляется наиболее правильным и необходимым, чтобы всякий человек, а в особенности философ, во имя истины отказывался от своих собственных взглядов. Эти взгляды могут быть близки и дороги не менее истины, но высший закон требует, чтобы истине было отдано предпочтение⁵². Так разве те, кто так слепо следует Аристотелю, преданы его примеру и совету? Аристотель сам считал себя свободным отойти от Платона, аристотелики же не считают себя вольными расходиться во мнениях с Аристотелем. Тот был готов отречься от своих собственных мнений, эти же считают своим священным долгом защищать всеми своими силами и нервами чужое. Насколько же далеки они от того, чтобы быть истинными его подражателями

==50

Право же, если бы он сам ,жил теперь и увидел бы, что на слова его ссылаются слепо и то, что он некогда считая недостоверным, принимают за абсолютно бесспорное, как заклеймил бы он эту изнеженную дряблость, какую жалость испытывал бы он к этим малодушным людям, которые до того пали духом, что, слово младенцы, не могут уже принимать никакой пищи, если она предварительно не была разжевана кормилицей. Какое подтверждение нашел бы он тому, что засвидетельствовал где-то в своих сочинениях: Одни люди по природе своей свободны, другие же по природе своей рабы!' ¹³