11. И относительно книг «Метафизики»...

Что касается книг «Метафизики», то я добавлю, что «Метафизика» по справедливости должна называться иначе, а именно «Теологией», ибо она, несомненно, должна трактовать о божественных вещах, которые в то же время представляют собой вещи сверхъестественные. В самом деле, после того как в «Физике» обсуждался вопрос о материальной и чувственной субстанции, можно ждать и требовать после нее науки, которая занималась бы вопросом нематериальной и

==117

недоступной чувствам субстанции, которую следовало бы назвать сверхъестественной с точки зрения порядка ее открытия, ее трактовки и места, которое она занимает. Именно такая паука и есть эта «Теология», или «Метафизика». Поэтому точно так же, как все книги «Физики» были посвящены объяснению материальной 'субстанции, все существующие четырнадцать книг «Метафизики» должны были, конечно, быть посвящены трактовке субстанции нематериальной. Но так ли это на деле? И вот, в то время как эти книги содержат сто сорок одну главу, только в последних пяти главах двенадцатой книги есть кое-что но этому вопросу. Так стоит ли перечислять недостатки произведения, в котором отсутствует почти все, что необходимо было для исследования божественных или метафизических вопросов? Читай эти пять глав, и если ты ничего другого не знаешь о божественных вещах, то взвесь, пожалуйста, сам, сколь великим теологом ты станешь! То, что во всей остальной части сочинения не содержится ничего метафизического, и все, что в ней есть, ничего общего с «Метафизикой» не имеет,— это будет доказано ниже. Однако мы все же кое-что отметим и относительно этой части. Хотя Аристотель в первой книге порицает, высмеивает и отвергает почти все положения древних мыслителей относительно числа и взаимоотношений первоначал и причин, все же под конец, в главах шестой и седьмой, он опирается именно на авторитет этих мыслителей как на сильнейший аргумент, когда устанавливает свои четыре причины. Во второй книге он старается доказать, что число причин не может бесконечно возрастать, однако совершает при этом логическую ошибку petitio principii, принимая за бесспорное то, что само стоит под вопросом. Выдвинув в третьей книге восемнадцать вопросов, он приступает к исследованию их в двух аспектах. Однако при этом он забывает шестой, седьмой, десятый, одиннадцатый, двенадцатый, семнадцатый вопросы, остальные же смешивает, ибо четвертый и пятый, пятнадцатый и шестнадцатый вопросы он рассматривает в обратном порядке. И хотя он обещает, что на остальные вопросы будет дан ответ в последующих книгах

==118

он, правда, отвечает на первый, второй, четырнадцатый, восемнадцатый вопросы, но о прочих либо не упоминает ни слова, либо говорит о некоторых настолько неясно, что понять ничего нельзя. В четвертой книге он делает много возражений скептикам, которые он повторяет и в одиннадцатой книге, но как мало эти возражения бьют в цель, можно понять из того, что он пишет в пользу скептиков вследующей книге. В пятой книге он предлагает делениесущего на категории, но из категорий, намеченных в логике, им пропущены здесьположениеисостояние,а затем в дальнейшем рассуждении пропущеныдействие, место ивремя.Далее, стоит тебе только бегло просмотреть оглавление, чтобы убедиться, как все перепутано. Посмотри внимательно текст, и ты увидишь, как все в нем изменено по сравнению с тем, что было в логике. Но постарайся вникнуть также и в содержание всех остальных книг, ибо у меня не хватает терпения упоминать о каждой из них в отдельности. Однако, может быть, ты все-таки хочешь, чтобы я сделал кое-какие замечания по поводу последних пяти глав двенадцатой книги? Так вот они вкратце, ибо эта книга содержит всего десять глав: в шестой главе, например, он совершенно неубедительно доказывает, что время вечно и при этом непрерывно, ибо оно есть либо движение, либо некий модус движения, как будто бы время не может существовать без движения, как будет показано в другом месте. Я не останавливаюсь здесь на том, что в той же главе он допускает, но не доказывает, что упоминающиеся там субстанции лишены материи. А разве в седьмой главе он не доказывает неподвижность первого двигателя вместо аргументов с помощью одних лишь риторических приемов наподобие следующих: так, мол, чувственное движет чувством, вожделеющее — вожделением и т. п.? Точно так же в восьмой главе он доказывает числобогов,исходя из числа небесных сфер, и, сделав обзор различных мнений, предоставляет наконец астрономам, которые более а этом сведущи, определить это число как 26, 33, 47 или 55. Стало быть, это и есть столь непреложная метафизика, столь точная теология? А в девятой

==119

главе разве это убедительный довод, что если бы божественный ум актуально не мыслил, то существовало бы умопостигаемое более замечательное, чем сам ум? Ясно ведь, что сделанный вывод совсем не вытекает из принятой посылки.