8. Точнее так же не имеет ценности определение отличительного и собственного признаков

Не менее решительный крах терпят и определения отличительного и собственного признаков. Ведь отличительный признак — это прежде всего лишь имя сравнения, обозначающее то же, что и несходство, и на этом основании с полным правом противопоставляемое и Аристотелем и Цицероном сходству. А поэтому, если отличительный признак — одна из универсалий, или одна из категорий, тем же самым должно быть и сходство. Ты, пожалуй, скажешь, что род есть то, что содержит в себе сходство. Но тогда почему бы не придумать что-нибудь, что содержало бы в себе отличительный признак, но само не было бы отличительным признаком? Впрочем, отличительный признак по своей природе противополагается универсальности, и, собственно, подходит только единичной вещи, поскольку каждая единичная вещь благодаря своему отличительному признаку отличается от остальных вещей, которые обладают общим с ней родом. Следовательно, так как отличительный признак отождествляется с видом, то он будет по своей природе не в большей мере универсальным, чем вид, а если что-нибудь универсально, то это будет не отличительный признак, а род.

Далее, так как отличительный признак есть нечто вытекающее из сравнения, т. е. соотносимое с тем, с

==235

чем устанавливается различие, то если уж какое-нибудь измногочисленных определений Порфирия и имеет смысл, это будет именно то, с помощью которого отличительным признаком считается отличающее друга от друга отдельные вещи. Однако наиболее приемлемо из всех определение, в котором отличительный признак понимается как то, что в отношении качества служит сказуемым ко многим предметам, различающимся по виду. Но будь добр, скажи,— есть ли в этом определении что-нибудь, что выражало бы природу отличительного признака? Если будет сказано, что «обладание чувственным восприятием» — это то, что в отношении качества служит предикатом человека и лошади, то этим ты не скажешь ничего, что не было бы общим, не дашь ничего, что раскрыло бы подлинную силу отличительного признака. Впрочем, ты будешь прав, если скажешь, что это то, благодаря чему одушевленное существо, или человек и животное, отличаются от растения. И конечно же, никогда не говорят просто: '«отличительный признак этого», но говорят: «признак, отличающий это от того». Отсюда, если кто-нибудь спрашивает о вещи, какова она, он спрашивает только о ее качестве, существенном или акцидентальном, но он ничего не спрашивает об отличительном признаке, как таковом. Если же он захочет спросить о нем самом, то он не станет спрашивать, какова эта вещь, а спросит, чем эта вещь отличается от той или в чем состоит различие между тем и этим, или что-нибудь еще в этом роде. Я уж не говорю о том, что с помощью этого определения невозможно понять разницу между отличительным признаком, с одной стороны, и акциденцией и собственным признаком — с другой, точно так же как, если следовать за Порфирием, оно не подходит ни к низшим видовым отличительным признакам, ни к индивидуальным признакам, из которых ни один, очевидно, не может служить сказуемым к вещам, различающимся по виду. Как будто бы в самом деле у человека и лошади, у Платона и Сократа нет никакого отличительного признака!

В-третьих, то, что Порфирий, как кажется, понимает под такого рода определением, есть не столько

==236

отличительный признак, сколько родовая форма вещи, так что, когда он определяет прежде всего собственно отличительный признак, вполне можно думать, что речь идет о сущностной форме. Конечно, хотя понятие «душа, способная мыслить», строго говоря, не служит сказуемым, например, к человеку, так что на вопрос: каков этот человек, нельзя ответить: «душа, наделенная разумом», однако прекрасно можно сказать, что человек наделен душой, способной мыслить. Зачем же нужно связывать себя такими законами предикации, подчинение которым неизбежно сделает тебя чуть ли не немым? «Но, — скажешь ты, — отличительный признак выводится из формы». Пусть так, но поскольку основные формы вещей нам неизвестны, то наиболее близкими им будут эти отличительные признаки. Так почему же нужно уводить нас с обширнейшего, совершенно открытого поля отличительных признаков, для того чтобы завести нас в такие непроходимые дебри? Разве не вполне достаточно в любом случае разнообразия устанавливать отличительный признак, если с его помощью каждая вещь вполне удовлетворительно отделяется от другой? Впрочем, об этом прекрасно говорит Марциан. Определив отличительный признак как то, что достаточно для предпринятого нами разделения,он добавляет:Если будут спрашивать, в чем различие между человеком и лошадью, достаточно будет сказать, что человек — двуногое, а лошадь — четвероногое!^18СИ для того чтобы не быть вынужденным иметь дело лишь с этими нищенскими возможностями отличительного признака, способного делить вещь лишь пополам и неизвестного по отношению к каждому роду (к чему нас хочет привести Порфирий), Марциан Капелла доказывает, что каждая вещь должна делиться различно, чтобы можно было находить все новые и новые отличительные признаки.Потому что,говорит он,если мы захотим разделить понятие одушевленного существа, то мы можем разделить его в соответствии с его полом, ибо одни — мужского пола, другие •— женского; мы можем делить его в соответствии с возрастом, ибо одни только что родились, другие молоды, третьи стары; можем делить в количественном отношении

==237

ибо одни маленькие, другие большие, третьи средних размеров; можем делить в соответствии с разнообразием форм их передвижения, ибо одни ходят, другие ползают, третьи плавают, четвертые летают; можем делить в соответствии с разнообразием среды, в которой они живут, ибо одни живут в воде, другие на земле, третьи в воздухе, четвертые (как утверждают некоторые) живут в огненной среде; мы можем делить одушевленные существа и по характеру издаваемых ими звуков, ибо одни из них говорят, другие мычат, третьи лают, четвертые воют.Вот какую обильную жатву отличительных признаков собираем мы вместо этой дихотомии на «обладающее разумом» и «не обладающее разумом». Я уж не говорю о том, что либо все они, либо большая их часть соединяются в одном каком-нибудь виде, так что уже из этого становится ясно чем один [вид] отличается от остальных.Ведь одушевленные существа мужского пола,говорит Марциан Капелла,могут быть и только что родившимися, и маленькими, и умеющими ходить, и живущими на земле, и двуногими, и говорящими;однако из всех этих отличительных признаков следует отобрать только те, которые нужны в данный момент.

Теперь на основании вышеизложенного сделаем некоторые выводы о собственном признаке. Разве не удивительно рассматривать собственный признак среди универсалий, тогда как ему противополагается как раз именно общее, универсальное? Каким же образом можно объединить понятия «быть общим» и «быть особенным»? Так, если сказать, что собственный признак есть нечто такое, что характеризует вид, например, смех в человеке (ибо в соответствии с данным определением смех свойствен всем отдельным людям), то из вышесказанного становится ясно, что смех здесь рассматривается так, как если бы он был каким-то родовым признаком и выступал как род, а не как собственный признак. Действительно, как можно сказать, что «смеяться» есть собственный признак Сократа, тогда как и Платон и Демосфен, и все остальные тоже смеются? Следовательно, можно в конце концов сказать, что здесь собственный признак человека рассматривается

==238

вообще; но и в таком случае он — не общая категория, так как относится только к единичной вещи. Поэтому можно удивляться, почему для Порфирия собственный признак — то, что относится к виду в целом, но не к одному только данному виду. Как, в самом деле, можно назвать собственным признаком какого-нибудь вида то, что он имеет общего с другими видами? Может быть, впрочем, этого и могло быть достаточно для отличительного признака, ибо «быть двуногим» достаточно для того, чтобы сказать, что человек отличается от лошади, но, конечно же, этого недостаточно для того, чтобы сказать, что он имеет нечто собственное, именно ему присущее, так как очевидно, что то же самое относится и к петухам, и к остальным птицам. Это, как мне кажется, согласуется со словами уже цитированного Капеллы, который говорит, что отличительный признак тем и отличается от собственного, что отличительный признак отделяет любую вещь только от той, о которой идет речь; собственный же признак отличает ее от всех вещей,ибо собственный признак вообще не должен относиться ни к какой другой вещи. Ты окажешь, что это 'понимание собственного признака в широком смысле 'слова, 'как и те два: 1) подходить только одному виду, но не во всех случаях и 2) подходить только одному виду во всем объеме и в известное время; но 'собственный признак в том виде, в одном, как нам кажется, мы 'можем его принять, определяется в четвертом случае: то, что подходит к одному виду во всем объеме и всегда. Хорошо, пусть что-нибудь называется собственным признаком в этом особом смысле. Но я сразу же 'опрошу, почему среди такого числа определений и значений собственного признака не рассматривается ни одно, которое включало бы собственные свойства родов и индивидуальных вещей? Почему? Разве у них 'нет 'никаких собственных признаков? А кроме того, даже если собственный признак присущ только виду, какое это имеет отношение к данному вопросу? Ты говоришь, что существуют некоторые особенности у всех вещей, вытекающие из их сущности. Допустим, какое они имеют отношение к логике? Разве они не относятся либо к физике, либо к другим

==239

наукам, изучающим сущности? Ты, пожалуй, ответишь, что они относятся и к самой логике, поскольку, будучи соединенными с субъектами, они служат предикатами к ним самим. Однако же Порфирий, хотя он исследует в этой книге категории, ни в одном из этих четырех случаев не определяет собственный признак через способность быть предикатом; значит, здесь речь идет не о том, как собственное свойство соотносится с предикацией. Затем Порфирий не соотносит собственный признак с субъектом, что он, конечно, должен был бы сделать, так как собственный признак есть необходимая акциденция, а акциденция должна быть определена через ее отношение к субъекту. Наоборот, он его соотносит с видом, что, впрочем, смешно, поскольку вид, как таковой, имеет непосредственное отношение не к собственному признаку, а к роду. И хотя тот же самый вид может рассматриваться как субъект, однако сущность вида и субъекта весьма различна. Ты, возможно, скажешь, что собственный признак относится к логике, поскольку он может быть подставлен на место отличительного признака, так как при отсутствии определения приходится давать описание, которое осуществляется с помощью категории рода и

собственного качества.

Впрочем, если я и затронул этот вопрос, то его скорее следует обсудить вместе с вопросом об определении при обсуждении топики, но какая необходимость, скажи, пожалуйста, говорить об этом здесь? Я уж не говорю о том, что с помощью четвертого определения собственного признака совершенно невозможно отличить его от отличительного признака в самом узком смысле, так как он тоже подходит только к одной вещи во всем объеме и всегда, и постольку, поскольку он взаимосвязан с видом, Порфирий в такую же взаимосвязь с видом ставит и собственный признак. Так почему же так хвастаются этим четвертым определением собственного признака, которое, собственно, ему и не присуще? Можно было бы добавить кое-что по поводу примеров, приводимых Порфирием, но мы сможем их оценить в другом месте, особенно эту знаменитую «способность смеяться», о чем мы поговорим

==240

ниже, там, где будет идти речь о доказательстве. Здесь

я 'прибавлю только, что, судя 'по 'приведенным примерам, третье определение, как .кажется, смешивается с четвертым. Потому что, с одной стороны, ложно утверждение, что .каждому отдельному человеку и всякому человеку свойственно седеть 'в старости, и прежде всего потому, что не 'каждый доживает до старости. С другой стороны, конечно, если я допущу, что человек докрывается сединой, только 'когда достигает преклонного (Возраста, то ты [Должен допустить, что человеку может быть свойствен смех только после рождения.

Впрочем, ты окажешь, что, хотя человек во чреве матери еще не смеется, он, однако, обладает способностью 'смеяться. В таком случае и я 'возражу тебе в свою 'очередь, что, если 'в молодости человек действительно еще не сед, он, однако, способен поседеть. Ну, а если говорят о Зороастре, будто бы он насмеялся тотчас, как появился на свет, то 'сколько же я смогу в ответ тебе привести случаев, когда люди рождаются седыми?