7. Объявляя вещи непознаваемыми, пирронисты не поступают противно природе

Возражают также, что последователи Пиррона поступают противно природе, поскольку все люди естественно стремятся к знанию, как о том говорит Аристотель и как это подтверждает опыт; природа не вложила бы, говорят, в людей напрасно такое стремление, если бы не существовало возможности что-либо узнать. В подтверждение этого ссылаются на то, что, с одной стороны, существует несколько способов познания, такие, как познание с помощью интеллекта и доказательства, с другой стороны, существуют и сами познаваемые вещи — таково все естественное. Таким образом,

==385

никакой изъян природы не мешает знанию. Ссылаются также и на то, что несправедливо зачеркивать труды стольких выдающихся философов, которые до сих пор усердно служили знанию. Мы видим, что природа как бы избрала философов для того, чтобы с их помощью знание утвердилось в мире, где царило противное знанию невежество. В подтверждение этой точки зрения можно добавить то, что сказано Аристотелем после перечисления упомянутых выше мнений: все, что вытекает отсюда, говорит он, совершенно нелепо. Если бы в самом деле такое мнение складывалось у тех, кто видит истину наиболее полно (это те, кто больше всех ищет ее и любит), и они создавали бы такого рода учение об истине, то разве те, кто лишь приступает к философии, могли бы не пасть духом? Поиск истины был бы тогда подобен погоне за улетающей птицей. Можно было бы сослаться и на то, сколь нелепо рассматривать физику, метафизику, юриспруденцию и прочие науки лишь как пустые названия, и особенно математические дисциплины, ибо только безумный может отрицать, что благодаря им мы о многом имеем точное и очевидное знание, — настолько ясны и убедительны математические доказательства. На все это мы можем в немногих словах ответить следующим образом.

Во-первых, не погрешают перед природой те, которые ничего у нее не отнимают, но и не приписывают ей неправильно лишнего (ибо одинаково несправедливо называть то, чего нет, и не называть того, что есть) и которые, следовательно, признают, что природа вложила в каждого человека жажду знания, однако не любого знания и не обо всем. Поэтому пока люди желают познать многое посредством опыта и в тех пределах, в каких это допускает видимость, их жаждой знания, действительно, руководит природа. Но когда у них возникает желание узнать сокровенную природу вещей и причинную необходимость, — это уже тот род знания, который принадлежит ангельской или даже божественной природе и людской природе не подобает. Поэтому такое желание нельзя назвать естественным. Равным образом все люди желают бессмертия; но разве

==386

кто-нибудь думает, что это желание заложено природой, которой, напротив, установлено, что все люди в один прекрасный день должны умереть? Как бы ни желали люди никогда не умирать, ни один человек не достигает бессмертия, и из этого мы заключаем, что желание это полностью противно природе; точно так же мы можем заключить, что неестественно и желание проникнуть в сокровенную природу вещей, поскольку ни один человек не проник в природу даже самой малой вещи. Во-вторых, можно признать и то, что существуют причины знания, но знания лишь опытного, я бы сказал, знания видимостей. Если у нашего интеллекта и есть какое-то знание, то это есть опытное познание многочисленных видимостей. Доказательство здесь также многообразно. Это — либо простое указание пальцем, либо словесное сообщение, либо что-нибудь еще в этом роде. Но интеллект не познает ничего в аристотелевском смысле и, следовательно, здесь не существует доказательства, которое описывает Аристотель. В силу этого можно также допустить, что существует много познаваемых вещей, однако не таких, которые могут быть постигнуты в аристотелевском смысле, а лишь таких, которые познаются опытным путем и в соответствии с видимостью. Ты возразишь, что на основании тех вещей, которые подлежат опыту или являются чувствам, интеллект может делать заключение о вещах более глубоких. Я отвечу: нельзя с помощью рассуждений проникнуть глубже того, что в свою очередь может быть проверено на опыте или представлено как некая видимость. Мы, в общем, отрицаем возможность проникнуть в сокровенную природу вещей. Это может быть равным образом распространено и на труды выдающихся философов, но не следует считать их бесплодными из-за того, что они до сих пор не дали нам знания в аристотелевском смысле, ибо они дали другое знание, более правильное и полезное, — я подразумеваю знание на основе опыта и видимости вещей. Поэтому надо воздать величайшую благодарность великим мужам за то, что они как бы из рук в руки передали нам свои наблюдения, полученные либо из опыта, либо с чужих слов, либо путем размышления, и

==387

снабдили ихпри этом определенным методом. Куда, в самом деле, скажи мне, могли бы обратиться те, кто ныне философствует, если бы они не опирались на плечи такого числа знаменитых мужей? Мы не отрицаем поэтому, что они как бы были избраны для устранения невежества, ибо и то знание, о котором мы говорили, противостоит невежеству. С другой стороны, невежество, как его представляют себе наши противники, позорит человека не больше, чем отсутствие на руке ста пальцев. Как нет природной необходимости в ста пальцах, так ее нет, по-видимому, п в знании сокровенной природы вещей. Видишь теперь, сколь незаслужен упрек Аристотеля: те, кто занимается философией, не должны отчаиваться из-за того, что великие философы, очевидно, ничего не могли познать,— я говорю о том, что относится к внутренней природе вещей,—и признавали себя в этой области невеждами. В другом отношении их признают самыми учеными, поскольку от них не скрыто почти ничто из тех вещей, которые могут быть познаны. Без преувеличения поэтому можно назвать их невежество ученейшим, ибо немалое достоинство состоит в том, чтобы признать невежеством то, что другие почитают знанием, и открыто признавать, что ты не знаешь того, чего действительно не знаешь.