3. Они полностью подчинились авторитету

Удивительное дело! На каком же основании сами аристотелики постоянно провозглашают, что каждый должен философствовать свободно?Однако, хотя, бесспорно, слова эти им правятся, такое положение их не устраивает. Итак, все славят добродетель, меж тем как весьма немногие ей следуют. Аристотелики осуждают духовное рабство так, как придворные порицают двор, при котором, однако, остаются до самой старости. Впрочем, как вообще могут они быть свободны? Ведь они заперты в аристотелевской темнице, и им не дозволено выйти оттуда, чтобы испытать учения Академии, Стой или других школ. Они доказали бы, что действительно свободны, если бы, отбросив предвзятость, решились следовать Аристотелю не более, чем Платону, Демокриту, Зенону, Эпикуру. Но поскольку они не так настроены и об отпущении на волю не смеют даже думать, то почему бы уж им лучше прямо не признать, что они—невольники Аристотеля? Но, говорят они, мы ведь оставляем за собой свободу подвергать критическому рассмотрению доводы Аристотеля против Платона, Демокрита и др. Однако, спрашивается, в чем состоит это критическое рассмотрение? Поистине они напоминают адвокатов безнадежного дела, ибо всегда говорят в пользу Аристотеля, утаивая его наиболее серьезные ошибки. Ведь они не играют здесь роли настоящих судей и арбитров, а если кто-нибудь из них и воображает себя судьею, то это судья с одним ухом, который всегда выносит предвзятые решения. Причем этот судья постоянно находится в таком расположении духа, словно Аристотель дамокловым мечом навис над его головой, грозно заявляя, что докажет свое право оружием. У такого судьи — правдой ли или кривдой — Аристотель всегда выигрывает дело. Но как же, говорит кое-кто, разве величайшая свобода не заключается в том, что мы можем пройтись по учениям номиналистов, томистов, скотистов^47аи присоединиться к тому мнению, которое нам покажется наиболее близким к истине? Однако, во имя бога, что это за свобода? Безусловно, аристотелики в этом отношении

==46

подобны тем людям, Которые, имея некоторую возможность расхаживать по своей тюрьме, воображают себя самыми свободными. Ведь все эти школы — лишь работные дома перипатетической тюрьмы. И скотистов и томистов их стражник Аристотель всегда держит под замком, и хоть и позволяет им, словно птицам в клетке, прыгать по жердочкам, но расправлять под открытым небом крылья не разрешает.

4. Некоторые из них стали рабами главных последователей Аристотеля

Я не без основания сказал, что кое-кто, а не все свободно расхаживают по некоторым, так сказать, перипатетическим направлениям. Ибо и поныне некоторые только мечтают о такой для себя свободе, на самом же деле становятся невольниками божественного Фомы, другие же отдают себя в рабство Скоту. И часто они судят об обоих 'в самом нежном возрасте, прежде чем становятся способными постигнуть, в чем истина. Но и потом им никогда не дано настолько прозреть, чтобы понять, что те же люди, которые очутились в семье доминиканцев и клянутся божественным Фомой, искренно клялись бы Скотом против божественного Фомы, если бы они очутились в семье францисканцев. Суждения этих людей висят на столь тонкой ниточке, что (как в свое время жаловался Марк Туллий), к какому бы учению их ни прибила буря, они держатся за него как за скалу и скорее предпочитают упорно защищать полюбившееся им раз навсегда мнение предшественников, чем исследовать, какое же мнение можно считать самым прочным. Что же касается их разговоров о том, что они верили и теперь еще верят тем, кого они считают мудрецами, то я одобрил бы это, если бы, как говорит Цицерон, люди необразованные и невежественные могли решать, кого можно считать мудрым. Ведь чтобы судить о том, кто мудр, надо самому быть особенно мудрым. То же самое относится и к другому обычному их возражению — что выбрать орден, где следует придерживаться именно этих взглядов, заставляет их божественное

==47

внушение; с этим возражением, пожалуй, вполне можно было бы согласиться, если бы люди из топ и из другой партии, т. е. придерживающиеся совершенно различных взглядов, не пользовались одним и тем же предлогом. В самом деле, божественный дух прост и един, и существует также простая и единая истина, которая не может внушать людям противоположных учений, из которых одно по крайней мере неизбежно должно быть ложным. Как бы то ни было, эти философы совершенно несамостоятельны, ибо они настолько зависят от других, что, поклявшись однажды Аристотелем, они теперь клянутся божественным Фомой или Скотом и слепо следуют им или (что еще более удивительно) некоторым второстепенным вожакам школ. Ведь в школе томистов одни — ярые приверженцы Капреола, другие — Каеташа ⁴⁸, третьи — других главарей. Таково же положение и в других школах.