Еще о некоторых пунктах последнего «размышления»

Я обхожу молчанием все остальные доводы, которые ты пространно и изящно излагаешь с целью доказать, что на свете существует нечто помимо тебя и бога. Ты ведь делаешь вывод, что существуют твое тело и телесные способности; кроме того, существуют другие тела, посылающие твоим чувствам и тебе самому

==489

свои образы и порождающие в тебе чувства наслаждения или страдания, вследствие чего у тебя возникает тяготение к чему-либо или желание этого избежать. Все эти соображения приводят тебя наконец к следующему результату: ввиду того что свидетельства всех без исключения чувств, содействующих пользе тела, значительно чаще бывают истинными, чем ложными, тебе не следует больше опасаться, как бы но оказалось ложным то, что тебе ежедневно сообщают твои чувства. То же самое ты вслед за тем говоришь и о снах; поскольку то, что тебе представляется во сне, не так тесно связывается твоей памятью с остальными событиями твоей жизни, как это происходит с тем, что тебе представляется, когда ты бодрствуешь, то надо сделать вывод, что истинны те представления, которые ты получаешь не во сне, а в состоянии бодрствования. И так как,говоришь ты,бог не обманщик, то ясно, что такого рода представления вообще не могут быть обманчивыми.

Я нахожу очень благочестивыми как эти твои высказывания, так и твое заключение: Человеческая жизнь подвержена ошибкам, поэтому следует признать слабость человеческой природы,и считаю, что все это заслуживает безусловного одобрения.

Заключение

Вот, достойнейший муж, все, что мне казалось нужным заметить по поводу твоих «Размышлений». Повторяю, пусть мои замечания тебя не очень заботят, так как мнение мое не столь веско, чтобы ты ему придавал хоть какое-нибудь значение. Я, когда вижу, что приятное мне блюдо кому-то не нравится, не отстаиваю свой вкус и не утверждаю, что он более совершенен, чем у других; точно так же, когда мой разум признает мнение, отвергаемое другими, я далек от того, чтобы считать, что мое мнение более истинно. Я считаю верной поговорку, что всякий богат своим умом, и полагаю, что так же нелепо требовать, чтобы все люди были одного и того же мнения, как нелепо было бы желать,

==490

чтобы у всех был один и тот же вкус. Говорю это для того, чтобы ты знал, что, по мне, ты волен считать все мои возражения пустяками и не придавать им большой цены. Достаточно будет, если ты признаешь мое расположение к тебе и не будешь пренебрегать тем чувством уважения, которое я питаю к твоим достоинствам. Может быть, с моей стороны было сказано что-нибудь необдуманно, как это обычно случается между спорящими. Если что-либо подобное вырвалось у меня, я от этого отрекаюсь. Ты же вычеркни это и знай, что для меня всего важнее было заслужить и сохранить нерушимой твою дружбу. Прощай!

Писано в Париже, 16 мая 1641 года.

==491

Часть II новые возражения

I. Твои «Размышления», рукописный экземпляр которых предоставил мне Мерсенн, вышли из печати минувшей осенью. К ним было приложено собрание возражений и ответов, которые, по твоему мнению, я про-. чел перед тем, как тебе писать; но в этом ты ошибся: я решительно отверг предложение Мерсенна просмотреть их, так как хотел подойти к исследованию «Размышлений» без предубеждения.

Я увидел, что среди прочих возражений, сделанных тебе, издано также и мое довольно пространное письмо. Когда же я прочел твой ответ, то не мог достаточно надивиться, каким злым гением ты был против меня восстановлен. Ибо то, что ты решил разнести в клочья именно мое сочинение, даже отвечало моему желанию; ведь я ничего своего не ставлю столь высоко, чтобы считать, что оно должно иметь какую-то ценность; с другой стороны, я не могу не желать, чтобы ты проявил больше порядочности, которая помогла бы тебе в случае, если ничто из написанного мной не показалось бы тебе заслуживающим внимания, набросить на это тень молчания, но не глумиться над этим публично.

Разумеется, я писал тебе не по своей воле, а отвечал на просьбу; будучи не согласен с тобой, я свои затруднения изложил не публично, а частным образом. Мной владела мысль откровенно и по-дружески изложить тебе сомнения, которые возникли у меня при чтении

==492

тогда, если бы тебе показалось, что это заслуживает внимания, ты мог бы сделать свое изложение несколько более ясным, если, конечно, — и это было целиком в твоей воле — ты не решил бы вообще обойти это полным молчанием. Ибо я полагал, что ты, столь искушенный в вопросах права, сумеешь и мне и другим показать пример того, как следует, прежде чем предпринимать издание, предусмотрительно исправить автограф.

Однако ты полностью заглушил в себе голос благожелательности, словно я бросил тебе враждебный вызов; и, ничего не написав в ответ частным образом, ты начал публичный бой. Тем самым ты подал ясный пример и сделал это не потому, что не был уверен в окончательности своих выводов, но потому, что хотел расшевелить тех, с кем ты мог бы померяться силами. И не потому ли ты вынудил меня к защите, что, как мне кажется, единственное твое стремление — сделать друга противником и вытолкнуть его, ни о чем подобном не помышлявшего, на арену?

То, что ты предпослал этому, а также присовокупил в конце несколько добрых слов, я, естественно, исключаю с благодарностью (хотя ты и обошелся со мной как с мальчиком, которому обмазывают края бокала медом, чтобы он выпил противную микстуру). В остальном же ты повел себя так, что казалось, создалась опасность, как бы ты не выставил в неблагожелательном свете меня, который протянул тебе пищу.

Итак, я принимаю твои условия: отступая, я не буду питать недоброжелательства и буду вести себя так, как если бы я хотел наградить тебя аплодисментами; таким образом, ты получишь и триумф и овации. Боюсь лишь одного: поскольку я признаю тебя задетым тем, что, возражая тебе, стал называть тебя, на протяжении всех твоих «Размышлений» выступающего в качестве «Ума», «Умом» как бы с иронией, хотя сделано это было вполне чистосердечно (на что я потом указываю), —повторяю, я буду остерегаться в дальнейшем называть тебя Умом; и, хоть ты и выступаешь лишь как часть человека, я буду обращаться к тебе как к человеку в целом. Ты же обращайся ко мне как тебе угодно,

==493

ибо, с моей по крайней мере точки зрения, ты волен называть меня не только Телом — именем, которое подвернулось твоему остроумию, так как оно — антитеза ума,— но даже камнем, свинцом и всем, что только ты считаешь еще более тупым и бесчувственным. Ведь ты говоришь, что будешь здесь отвечать мне не как проницательнейшему философу, а как одному из людей плоти ³³.Прежде всего, приношу благодарность, которой тебе обязан, и возвращаю тебе эпитетпроницательнейшийкак более его заслуживающему; затем, я не отказываю в нем и себе, который писал тебе и которому ты сам отвечаешь. Конечно, я действую значительно проще, чем если бы знал об этом отличии, и, не умея притворствовать, не присваиваю себе двойной личины. Поэтому я откровенно отбрасываю ту, которую выбрал ты, и оставляю себе другую, от которой ты отказался. Ведь если бы дело шло об истинности самого предмета, например о существовании бога, о бессмертной природе душ, то в этом случае я бы ее решительно отверг, так как по смыслу Священного писания тело явно враждебно духу; но так как речь идет не более как о силе твоего рассуждения, и, таким образом, это твое частное дело, и спорить надо с тобой одним, то неясно, почему мне надо больше, чем Аристотелю, отвергать ту личину, под которой он выступал против Анаксагора, обычно носившего прозвище «Ум». И хотя ты зовешь меня Телом, ты не считаешь меня таким уж бездушным, точно так же как, считая себя Умом, ты не делаешь себя на этом основании бесплотным. Поэтому-то тебе и должно быть разрешено говорить вместо твоего гения; достаточно того, как я об этом молю бога, чтобы я не был одним лишь телом без ума, как и ты — одним умом без тела, а .также чтобы ни ты не находился выше, ни я ниже обычного человеческого состояния, хотя ты и отвергаешь все, что есть человеческого, я же не считаю это человеческое себе чуждым.

II. Что касается того, что далее ты говоришь в своем предисловии, будто я не столько пользовался философскими рассуждениями для опровержения твоих мыслей, сколько некими приемами ораторского искусства

==494

для их уничтожения,то я повторяю, что речь идет здесь не о самих мыслях, которые принадлежат столько же мне, сколько и тебе, и даже не о тех мыслях, которые представляют собой общее достояние всех благочестивых и правильно мыслящих людей, потому что я не был расположен ни при помощи философских, ни каких-либо иных рассуждений опровергать то, что я готов защищать моей кровью. Вопрос, следовательно, состоит в силе твоих рассуждений — насколько ты их обосновал — ив приведенных тобой доказательствах, ибо из всех аргументов, какими обычно в таком доказательстве пользуются ученые, ты выбрал только те, которые кажутся самыми слабыми. Поэтому я не выдвинул тех возражений, которых, впрочем, можно было бы сделать еще множество, так как ты и сам не пустил в ход стольких других хорошо известных доводов, при помощи которых вопрос мог бы стать яснее; и гак как ты был убежден, что ведешь доказательство особым способом, то я и выдвинул против тебя только то, благодаря чему стала бы очевидной несостоятельность твоего способа доказательства.

Затем, говоря о моих искусных ораторских приемах, ты слишком много делаешь мне чести, так как с искусствами я не знаком, и менее всего с ораторскими; разве только ты называешь искусством тот природный дар, благодаря которому каждый из нас может выражать свои мысли при помощи речи. Конечно, я только следую природе, и, как обращался к тебе с помощью языка, точно так же и пишу тебе с помощью пера. Если же я то излагаю [свои мысли], то спрашиваю, то становлюсь более или менее настойчивым, происходит это не от искусства, но само по себе; и, каким бы ни обладал я остроумием, у меня есть постоянное и неизменное стремление выражать все, что я хочу сказать, как можно более ясно. Поэтому я точно так же не хотел бы, чтобы меня дурачили при помощи каких бы то ни было словесных прикрас; при этом и сам я далек от того, чтобы кого-нибудь дурачить, и ты не мог бы указать ни одного места, где бы я не действовал с подлинной искренностью, чистосердечностью и добросовестностью и где предпочитал бы ораторское искусство

==495

простоте. Что касается доводов,то я не знаю, какие из них ты называешьфилософскими,если только не носят названия философских все те подлинные, верные мысли, которые предназначены для отыскания истины, в то время как другие, как говорится, рождены и служат для выяснения проблемы.

Пользовался ли я только чужими доводами, ничуть не подкрепляющими основное положение, пусть судят беспристрастные читатели; мне никогда не было свойственно похваляться тем, что я пришел к тем доводам, на основе которых вопрос может быть полностью исчерпан. И хотя легче ведь опровергнуть что-то ложное, чем доказать что-нибудь истинное, однако я знаю, какой туман застилает человеческие умы и как велики всюду неустойчивость и колебание человеческого разума: поэтому, как я не берусь высказывать никаких несокрушимых утверждений, так и сам не собираюсь ничего сокрушать; и, как я не рассчитываю и не обещаю ничего доказать, точно так же я опасаюсь лишь того, чтобы не согласиться опрометчиво с любым, кто выдвигает свои догматы.

Так я действовал и в отношении тебя; ибо, когда я сформулировал доводы, которые должны были быть тебе представлены, я назвал их «Сомнения»; я не мог быть таким беззаботным, как ты, который расточил в качестве доказательств то, что намерен был защищать. И ты неправильно считаешь, что я прочел твои «Размышления» лишь из страсти к противоречию и что затем я привел только шуточные сомнения. Зову в свидетели всемогущего бога, что я не мог готовиться к чтению с более чистым стремлением к познанию, постижению и одобрению твоих доказательств и что я просто изложил оставшиеся у меня сомнения.

Предмет, с которым мы имеем дело, слишком серьезен, слишком важен для нас, чтобы я считал возможным шутить по его поводу. Дело идет об истине, которая добывается путем доказательства. Кто же, когда видит ее, не любит или, скорее, не влюбляется в нее? Кто может, если он человек, сопротивляться ей или противоречить? И даже, когда я признался себе, что не почувствовал силы ни одного из твоих пространных

==496

доказательств, я спросил у некоторых знаменитых мужей, весьма ученых, которые читали твои «Размышления», не почувствовали ли они ее? Но я заметил, что они так же, как и я, ее не почувствовали. Будь уверен, мы немало были огорчены — мы, так много ожидавшие от тебя, столь великого мужа и в столь важном вопросе, и оказавшиеся лишенными этой надежды! Общий глас поистине был таков: может ли быть, чтобы человек этот, вскормленный на занятиях математическими науками, столь сведущий в доказательствах, имел такие взгляды и обнародовал в качестве истинных доказательств то, что у нас, столь внимательных и так доброжелательно настроенных [читателей], не может вызвать сочувствия? Или, быть может, гордый рукоплесканиями, которые он стяжал за то, что придумал и доказал нечто новое в геометрии, он стал считать, что может быть столь же счастливым и в других областях, и особенно в метафизике? Или он ставит ни во что многих людей, в том числе и Птолемея, который, будучи расположен к занятиям математикой, говорил, что он оставил нетронутыми теологию и физику? Последнюю — из-за неустойчивости материи, первую — из-за непостижимости природы божественного? Наконец, может быть, после того как в своей «Синоптике»³⁴он обещал столь богатый урожай, он считал, что читатели его должны удовольствоваться надеждой, а не исследовать усердно, полны ли или пусты колосья?

III. Далее, следует удивляться, с какой беспечностью ты, цитируя крупнейших ученых, обладающих сокровенным даром, заявляешь, что ты так проследил их мысли, что осмелился выставить их в качестве вернейших и очевиднейших доказательств;ты добавляешь также, чтоэти доказательства такого свойства, что ты не видишь иного пути для человеческого гения, на котором когда-либо могли бы быть найдены лучшие;наконец, ты призываешь, чтобыте, кто считает твои доводы доказательными, заявили об этом и засвидетельствовали бы это публично.

Но ведь упомянутый священный дар уже возвысил и сейчас еще выдвигает много великих людей, достаточно высоко стоящих в этих вопросах; неужели же ты

==497

Думаешь, что еще не родился никто, кто бы заметил нечто подобное? Может быть, ты считаешь, что и в будущем никогда никто не появится, кто сможет в чем-либо разобраться лучше, чем ты? Неужели ты думаешь, что все они, сколько их есть и сколько еще будет, должны будут зависеть от тебя в одобрении высоких догматов? И ты не счел, когда сам себе доказывал свои положения, что обнаружил полное непонимание способа, которым можно было бы убедить христиан? Ибо за то, что ты обнародовал все, что мог измыслить по этим вопросам, тебя никто бы не осудил, наоборот, ты заслужил бы похвалу. Ведь истина — это как бы триумф победителя; никому не запрещено стремиться к ее достижению, и для того, кто наконец ее достигает, она сама — награда за труды. Но то, что ты счел возможным измыслить, будто указанный благословенный дар так обязан твоим поучениям, что без них был бы слеп (причем, по-твоему, он своим авторитетом настолько освящает это, что сомневаться далее недопустимо) ,— это удивляет и поражает. Ведь это, несомненно, должно означать, что либо невозможно сомневаться в силе твоих доказательств, либо, скорее всего, следует дать им высочайшую оценку, ибо ты считаешь заслуживающим внимания лишь то, что способно повелевать всеми смертными, и ты так всеми силами стремишься придать этому царское величие, что вполне можешь себе вымостить путь к тирании над умами.

Но поверь мне, либо рассуждение не есть доказательство, либо оно самоочевидно, и не к чему выпрашивать себе авторитет, который сам обладает силой убеждения; ведь он собственной своей силой добивается признания, а если он его не добивается, то, следовательно, нет и доказательства; при этом авторитет служит не тому, чтобы его принимали за доказательство, но тому, чтобы выводы, которые не приобретают убедительности на основе предпосылок, приобретали бы ее благодаря авторитету говорящего. Похоже, что здесь отсутствует высокий дар, который мог бы подтвердить твои обеты, — тот дар, который обычно освящает не доказательства, а выводы! Он понял, как неустойчив разум

==498

человека, как он немощен, и потому не ищет в нем подкрепления догматов. Он ищет поддержки в Священном писании и в других священных канонах веры и оставляет совершенно нетронутыми основания (если таковые имеются) со всей их значимостью (если таковая есть). И не потому, чтобы он не знал, что некоторые из них имеют значительное преимущество перед остальными, но потому, что они как бы дымный огарок в сиянии веры и в сравнении с этим сиянием выглядят так, как если бы они были сопоставлены с солнечным светом, и он не станет смешивать их с величием и блеском веры. Он считает человеческие суждения доказательствами иного рода и полагает, что святая вера должна сама себе быть прочнейшим основанием. Он считает даже большей частью неподобающим приводить основания, дабы не умалялось величие вещей, в которые надлежит верить, если станут считать, что человеческий разум может с ним сравняться, а также дабы нечестивцы не решили, что они могут с помощью этих оснований привести нас к вере в то, во что они сами из-за слабости оснований не верят, причем находят таким образом извинение своему неверию. Впрочем, он не пренебрегает [этими основаниями], но и не ручается за то, представляют ли они собой или нет [достаточные] доказательства. Ибо ему хорошо известно, что разных людей убеждают различные [доказательства]; некоторые доказательства одни принимают, другие нет, и наоборот. Он допускает доказательства постольку, поскольку они имеют силу, и разрешает, чтобы непоколебимый столп веры, однажды воздвигнутый, подпирал эти доказательства в том виде, в каком они существуют. Можно подойти к твоим доказательствам с такой же меркой, но поскольку ты пожелал возвести их в ранг догматов веры, то надо сказать, что для этого многого недостает и скорее всего следует их отвергнуть. Да не будет нечестивцев, которые подумали бы, что мы склоняемся к вере не в силу ее собственных заслуг, а благодаря этим доказательствам; и пусть по крайней мере не вздумают они черпать более веские доводы у ученых мужей, вообразив, что эти последние выдвинули следующее основоположение

==499

положение: У человеческого гения нет иного пути, на котором, можно было бы найти лучшие [доказательства].Я уж не упоминаю здесь о тех словах, которые ты осмелился написать одному из них:Вследствие этого, если только можно здесь молвить правду, не опасаясь вызвать недоброжелательство, я осмелюсь выразить надежду, что придет когда-нибудь время, когда мнение, считающее акциденции реалиями³⁵, будет отвергнуто теологами как несогласное с разумом, непостижимое и малонадежное в вере, и моя точка зрения будет принята вместо нее как верная и несомненная. Я не счел нужным здесь скрывать это и т. д.

IV. Кроме того, следует удивляться, как это ты можешь считать свой ум настолько возносящимся над умами всех остальных людей, что, когда они расходятся с тобой во мнениях, ты начинаешь утверждать, будто их умы полностью погружены в чувства, в высшей степени далеки от метафизического образа мышления и т. д.Ибо если ты считаешь, что они ничего не воспринимают, кроме чувственных ощущений, и совсем не способны метафизически мыслить, то можешь ты при этом утверждать что-либо иное, кроме того, что их восприятие и образ мышления отличны от твоего? И еще спрошу тебя: что это такое — метафизический образ мышления? Я не спорю здесь с тобой о значении этого термина, который последователи Аристотеля относили к той части философии, которую он сам назвал теологией³⁶. (Я имею здесь в виду естественную теологию, опирающуюся на разум, которую надо отличать от теологии сверхъестественной, опирающейся единственно на авторитет проявляющего себя божества.) Я утверждаю только, что метафизика это или теология — это не что иное, как платоновская диалектика, потому что последняя основана на разуме; таким образом и получилось, что последователи [Аристотеля] называли ее рациональной и интеллектуальной, ибо они считают, что божественные вещи воспринимаются по чем иным, как разумом и интеллектом. И твой упомянутый выше образ мышления не может быть поэтому ничем иным, кроме диалектики, т. е. он может быть только рациональным и интеллектуальным. А поскольку твой разум

==500

и понимание заняты здесь вопросами существования бога и отчуждаемости человеческой мысли, то у тебя не может быть иного метафизического образа мышления, кроме того, которым ты пользуешься для своего рассуждения и постигаешь, с одной стороны, что бог существует, а с другой — что человеческая мысль отчуждаема. Итак, когда ты утверждаешь, что другим не свойствен метафизический образ мышления, ты тем самым утверждаешь, что они не рассуждают и не понимают, что бог существует и что человеческая мысль отчуждаема. Но разве твоя аргументация привела тебя к этому не потому, что ты не можешь вынести возражения других, что ты чрезмерно чванишься своим разумом и пониманием, как будто бы твоя способность суждения — совершеннейшая из всех и ничто ей не может и не должно быть противопоставлено? Я не собираюсь здесь исследовать вопрос о разуме и понимании других людей, насколько они совершенны или несовершенны; скажу лишь, что когда люди рассуждают о боге и считают, что он существует и что мысль человеческая отчуждаема, то они воспринимают и то, что находится за пределами их чувств, и образ их мышления не может не быть метафизическим. Ибо чувственно то, что воспринимается чувственным же; но если кто-либо переходит от чувственного к умопостигаемому или созерцает невидимое, божественное, постигнутое интеллектом на основании того видимого, что создано богом, то это [функция] разума и интеллекта. Эти люди отличаются от тебя тем, что ты считаешь, будто без предварительного чувственного восприятия сразу переходишь к умопостигаемому и к пониманию не только существования и взаимоотчуждаемости бога и мысли, но и к ясному и отчетливому пониманию сокровенной природы того и другого; они же считают чувственное восприятие ступенью к пониманию, и, коль скоро уж понимают, то понимают, что бог и отчуждаемая мысль существуют, но не заявляют на этом основании, будто понимают, что они собой представляют. Но так как они тебя не поддерживают и заявляют, что существуют кое-какие сомнения относительно твоего способа рассуждения и понимания

==501

вещей, а также недостаточно тебе рукоплещут и льстят, то ты не можешь этого снести, сердишься и объявляешь их погрязшими в чувственных восприятиях, чуждыми метафизического мышления и людьми плоти, так, как если бы ты сам был единственным метафизиком или теологом по природе и кроме тебя никто не мог бы претендовать на то, чтобы подняться над чувствами и мыслить абстрактно, насколько это позволяет природа. Как будто бы тебе одному дорога истина и никто кроме тебя не заботится о ней и не может ее постигнуть. Ведь вот что ты говоришь по этому поводу: Так как до сих пор у нас не было идей относительно всего того, что касается ума, кроме совсем смутных и смешанных с идеями чувственных вещей, и так как здесь первым и главным был вопрос о том, почему ничего из того, что говорилось до сих пор о душе и о боге, не могло быть достаточно ясно понято, то я решил, что сделаю нечто весьма важное, если покажу, каким образом следует различать свойства, или качества, ума от качеств тела. И хотя еще раньше многие указывали, что для постижения метафизических вещей надо отвлечь ум от чувств, однако никто до сих пор, насколько я знаю, не показал, каким образом этого можно достигнуть. Истинный путь к этому, и с моей точки зрения единственный, показан в моем втором «Размышлении»; но путь этот таков, что недостаточно однажды его обозреть, много раз надо его обследовать и повторять заново, чтобы житейскую привычку смешивать умопостигаемые вещи с телесными уничтожить с помощью противоположной и во всяком случае недавней привычки к их различению.

V. Итак, положившись на это мнение о самом себе, ты презираешь других и сравниваешь себя или любого своего единомышленника с тем, кто, совершив плавание в Америку, сообщит, что существуют антиподы, и заслужит таким образом больше доверия, чем тысячи людей, отрицающих это на том лишь основании, что они этого не знают.Если бы только ты мог с равной степенью очевидности сделать для нас ясным то, что ты рассказываешь об этом плавании твоего ума, и он, вернувшись, мог бы указать нам путь, по которому мы пошли

==502

бы, распустив паруса (если, только те, кто отрицает существование антиподов, захотели бы отправиться с ним вместе в Америку), и уступили бы твоему мнению! Но объясни нам— поскольку ты утверждаешь (хотя мы и думаем иначе), что ни один приведенный нами довод не уничтожает силу этих твоих рассуждений, или по крайней мере во имя того, что мы не отказываемся отправиться с тобой в плавание и следуем за тобой даже в твоем рассуждении об антиподах, — почему мы нигде не находим эту твою опору — антипода? И не следовало ли нам ожидать вместо антиподов сциоподов, энотопетов, атомов, пигмеев и прочих народов, о которых некогда грезили Мегасфен и Диамах?³⁷ Ты говоришь, чтомы недостаточно внимательно и серьезно следим за ходом твоих размышлений, не отделяем ума от чувств, не отказываемся от предрассудков, и потому ты решительно отвергаешь наши суждения и пренебрегаешь ими, как если бы они не имели никакого значения.Отвергай и пренебрегай как угодно; но и нам пусть будет позволено с равным правом поступать так же. Однако достаточно и того, что мы представили все [доводы], какие только можно потребовать от любителей истины, но не почувствовали у тебя необходимую силу доказательства. Ты говоришь, чтотвои доказательства несколько длинны, наподобие некоторых геометрических доказательств, и от того, что они воспринимаются как нечто целостное, они выигрывают в наглядности.Но пусть они будут настолько длинны, насколько это тебе нужно, и настолько же сложны: почему же, однако, получается, что не существует ни одного геометрического доказательства, которое, лишь только мы восприняли всю его последовательность, не обнаружило бы сразу своей наглядности и не заставило бы наш ум — хотим мы того или нет — с ним согласиться? Твои же эти доказательства, даже после того как они восприняты целиком, не становятся для нас очевидными и никак не побуждают нас к их признанию. И разве справедливо твое утверждение, чтоони не только подобны геометрическим доказательствам, но и превосходят их достоверностью и очевидностью? А поскольку ты утверждаешь, что онивесьма наглядны

==503

то позволь спросить: неужели только благодаря тебе станет ясным то, что, несмотря на высокую, по твоим словам, степень очевидности, настолько неясно?

Наконец, ты утверждаешь, что можешь с полным основанием сделать вывод, что то, что ты написал, не столько опровергается авторитетом, ученейших, мужей которые, не раз перечитав это, все еще не могут с этим согласиться, сколько, напротив, подтверждается их авторитетом, поскольку, тщательнейшим образом исследовав твои доказательства, они не обнаружили в них никаких ошибок или паралогизмов.Но если ты (поскольку у тебя в запасе достаточно слов, с помощью которых ты, как это принято у ученых, мог бы дать ответ по поводу твоих спорных аргументов) и не признал за собой никаких ошибок и паралогизмов, то это не значит, что авторитет упомянутых ученых укрепил твои позиции; скорее он заставил заподозрить написанное тобой в некоторых паралогизмах именно потому, что, столько раз перечитав твое сочинение, ученейшие мужи не смогли с ним согласиться. Ибо они и сами считали, что заметили у тебя различные паралогизмы; и, кроме того, поскольку отдельные твои доводы, будучи неоднократно пересмотрены и поняты, не вызывают сочувствия (разве только ты считаешь одного себя орлом, других же сычами), это доказывает, что доводы недействительны и в них скрывается какой-то паралогизм, который — если только это не погрешность формы — обращает посылки против них самих. Допустим, в твоем доказательстве пока еще не вскрыт паралогизм; но разве это мешает тому, чтобы либо сами те, кто с тобой спорил³⁸, или другие лица, более проницательные, в будущем обнаружили этот паралогизм, особенно если принять во внимание постоянную не очевидность [твоих доказательств] — единственное препятствие для снискания одобрения ученых мужей? Это весьма похоже на то, как если бы был зарыт клад в мосте, которое ни тебе, ни мне не известно, и вдруг ты, случайно увидев земляную насыпь, решил бы, что клад находится именно там, па том основании, что-де иной причины для того, чтобы накопать в этом месте землю и сделать насыпь, не было. Ведь если я не соглашусь с этим, хотя я и не

==504

знаю, какой еще случай мог послужить тому, что здесь была вырыта и насыпана земля, это не значит, что такого другого случая не могло существовать; прав ли ты будешь, если на основании моего неведения станешь делать заключение, что случай, в который ты поверил, истинный, и ты, чрезмерно на себя положившись, решишь, что попадешь как раз на то место, где зарыт клад? Как будто не может найтись никого другого, кто знал бы истинную причину [появления этой насыпи] и мог бы показать, что ты, будучи чрезмерно самоуверенным, просто бредишь? Истину следует узнавать из того, что написано, и даже читателям должно быть дозволено судить, содержатся ли в этом ошибки или паралогизмы, не говоря уж об ученых мужах; и хотя я не отношу себя к их числу, все же я, хоть и человек темный, указал тебе на них в предложенных тебе «Сомнениях».