2. Нечестие—рассматривать бога как живое существо и думать, что акциденция не может существовать вне субъекта

Теперь о том, в чем ошибается Порфирий. Я не буду говорить здесь о нечестии, с каким он в главе об отличительном признаке в нескольких местах делает бога живым существом, принадлежащим к роду телесной и одушевленной субстанции, так, что, различая два вида живого существа, наделенного разумом, он к смертному виду относит человека, а к бессмертному — бога. Я не буду говорить и о другом его нечестии, а именно в главе об акциденции, где он утверждает, что акциденция не может существовать вне субъекта, а между тем по нашей вере евхаристические акциденции существуют вне зависимости от всякого субъекта. Я только спрашиваю: не ошибочно ли, что только род, а не отличительный признак может быть предикатом, когда речь идет о сущности[вещи]? И только ли о роде идет речь, когда ставят вопрос,что представляет собою эта вещь?Ведь всякий, спрашивая, «что такое человек?», стремится узнать не только его род, но и отличительный признак, т. е. хочет получить полное определение. Тот же, кто станет отвечать, не даст удовлетворительного ответа, если ограничится только указанием рода, и поступит весьма неразумно, если станет дожидаться, чтобы его спросили еще, какова эта вещь. Поэтому-то ты не только не сделаешь ошибки, если на вопрос, что такое человек, ответишь, что это живое существо, наделенное разумом, но это послужит также

==218

хорошим и правильным ответом на вопрос, каков он. Я уж не говорю о том, что если кто-нибудь захочет узнать род какой-нибудь вещи, то он не станет спрашивать, что это, а спросит, из .какого это рода, какого это рода, к какому роду принадлежит.

Опять-таки ложно утверждение, что низший вид -может быть предикатом ко многим вещам; впрочем, об этом мы поговорим подробнее несколько позже. Точно так же неверно, когда по поводу общих и отличительных признаков Порфирий утверждает, что если снять отличительные признаки — «наделенный разумом» и «не наделенный разумом», то род—«живое существо»— не уничтожается. Как же, однако; можно понять, что род сохраняется, если будет снят отличительный признак? «Это можно помыслить», — отвечает он. Пусть так, но чего же стоит вывод, допускающий, что мыслимо существование рода без отличительного признака! Далее, такие же ошибки или противоречия можно обнаружить в главе об акциденции, где Порфирий, определив вообще акциденцию как то, что может присутствовать или отсутствовать, или, что одно и то же, может быть отделено без разрушения субъекта, тотчас делит акциденцию на отделимую, как, например, «спать», и неотъемлемую, как, например, «чернота ворона». И так как сейчас же можно было бы противопоставить этому его же собственное определение, он добавляет, что можно представить себе белого ворона. Ну, не великолепно ли! Почему же не дать определения: «то, что может мыслиться как присутствующее и отсутствующее», вместо простого «то, что может присутствовать и отсутствовать». Как будто это то же самое, что и мыслиться!

Теперь относительно противоречий. Я не буду говорить о том, что Порфирий часто противоречит Аристотелю, когда, например, называет пять всеобщих категорий: род, вид, отличительный признак, собственный признак и акциденцию. Однако же Аристотель в третьей главе первой книги «Топики» называет только четыре: род, определение, собственный признак и акциденцию (и здесь ты не можешь сказать, что в определении заключен вид, — ведь именно он определяется

==219

также и отличительный признак: ведь тогда равный образом в определении содержался бы и род, как Другая часть определения, но только расположенная отдельно). Затем Порфирий [противоречит Аристотелю], когда говорит, что собственный признак и род одинаково служат предикатами, тогда как Аристотель в третьей главе первой книги «О частях животных», перечисляя общие категории, говорит, что они либо аналогичны, либо это род, либо вид, и на этом основании помещает собственный признак среди аналогичных, а не среди однозначных категорий. Или когда он делает понятие «двуногий» отличительным признаком и одновременно собственным признаком человека и в главе о виде делает одушевленное тело родом живого существа. Аристотель же в пятой главе четвертой книги «Топики» говорит так: Нас иногда вводят в заблуждение те, кто переносит целое на части, например утверждая, что живое существо — это одушевленное тело; о части никоим образом нельзя говорить как о целом, и, следовательно, тело — не род живого существа, так как оно его часть.

Но Порфирий противоречит также и самому себе, когда, например, в той же главе делает «разумное» отличительным признаком, образующим род, т. е. включающим и бога и человека, тогда как в главе об отличительном признаке он делает «разумное» видовым признаком человека, присущим специально ему. Он противоречит Аристотелю и когда определяет отличительный признак как то, что служит предикатом ко многим по виду различным вещам, из чего следует, что всякий отличительный признак образует род. Однако сам же он говорит, что существует отличительный признак, образующий вид, например, признак человека, который сам по себе не может быть предикатом для вещей, относящихся к различным видам, так как ниже их только индивидуальное. Или в главе об общих чертах он замечает, что у родовых общностей и собственного признака то общее, что атрибутом для них может служить «равное», но не «большее» или «меньшее». А в главе об отличительном признаке он установил два рода неотъемлемых отличительных признаков: одни [присущи

==220

вещи] сами по себе, т. е. существенны, другие — акцидентальны, т. е. не касаются сущности (именно таков собственный признак); он утверждает, что эти последние могут увеличиваться или уменьшаться. Впрочем, достаточно и этих немногочисленных отдельных примеров.