7. Бесспорно, свобода духа которую сулит философия для них не есть нечто ценное и прекрасное

Между тем как свобода духа драгоценнее всякого золота и по природе своей все настолько стремится к свободе, что все живое и большая часть неодушевленных предметов напоминают слова поэта, что необходима свобода, мы, люди, да еще вдобавок занимающиеся философией,— неужели мы столь низко пали, что будем всемерно и беззаветно прославлять это рабство? Заниматься философией под игом этого рабства, меж тем как философия обещает свободу, из которой возникает величайшее спокойствие духа, а потому и величайшее блаженство,— какая нелепость! Какое безумие! Природа дала нам свободный дух. Но так как из-за общения с толпой он уже почти с самой колыбели попадает в путы и оказывается связанным тысячей узлов, то философия обещала, что тори ее помощи мы снова обретем свободу. И вот, когда следовало бы серьезно устремиться к мудрости, мы поступаем столь безрассудно, что налагаем на наш несчастный дух цепи и тяжкие оковы, заставляя его влачить жалкое рабство и привязывая его к стойлу, как вьючный скот. Разве это не полное безрассудство, что мы, испытывая радость каждый раз, когда освобождается от оков наша земная субстанция, т. е. тело, нисколько не ужасаемся тому, что наша лучшая, божественная и небесная, часть — я подразумеваю наш дух — в плену

==51

Может быть, ни во что не надо ставить эту свободу, в которой, однако, все те, кто однажды ее обрел, находят для себя столь надежное убежище? Уж конечно, эти последние не станут усердствовать до пота, защищая мнения, которые им раньше нравились, ибо они с такой же готовностью могут от них отказаться, как разжать сжатые руки. Они ведь знают: человеческий ум настолько слаб, что, не обладая истинным познанием вещей, он строит о них лишь правдоподобные догадки. В силу этого такие люди ничего не защищают с упорством и высокомерием и считают, что Аристотель мог не меньше ошибаться, чем Пифагор или Платон; меж тем в тиши, в полном спокойствии духа они обдумывают, какое из противоположных мнений философов можно считать более близким к истине. Мучиться они предоставляют другим; сами же они, испытывая при этом большую духовную радость, чувствуют, что избавились от тех бурь, которые, как они видят, столь многих швыряют из стороны в сторону. Ведь

Сладко, когда па просторах морских разыграются ветры, С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого, Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны, Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко. Сладко смотреть на войска на поло сраженья в жестокой Битве, когда самому не грозит никакая опасность. Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно Светлые выси, умом мудрецов укрепленные прочно; Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду, Как они бродят и путь, заблуждался, жизненный ищут⁵⁴.

8. Как осуществляют и поддерживают эту свободу благородные умы

Значит, наши души пригнулись к земле и лишены всего небесного. Вот почему мы не подымаемся и не устремляемся к той свободе, которая порождает истинную атараксию пирронистов⁵⁵. Более благородно мыслит, несомненно, тот философ, который говорит следующее:Мы тем более свободны и независимы, если мы сохранили нетронутой нашу способность суждения и не считаем для себя необходимым защищать

==52

все то, что предписано и как бы приказано. Ведь все другие люди бывают скованы каким-нибудь мнением еще до того, как они способны судить о том, что есть наилучшее. Далее, в самом нежном возрасте под влиянием какого-нибудь друга или увлеченные одной какой-нибудь впервые услышанной ими речью, они судят о вещах, им не известных⁵⁶. Здесь можно привести и другие слова Марка Туллия, который в ответ на чье-то предупреждение о том, чтобы он старался не выдавать своего непостоянства, так как он не всегда придерживался одного и того же мнения, говорит:Ты, конечно, выступаешь против меня с документами в руках и свидетельствуешь о том, что я когда-либо говорил или писал. Веди себя так с другими, с теми, кто занимается разъяснением самим себе предписанных правил. Мы же живые люди, и все, что нашему уму представляется вероятным, то мы и говорим. Лишь таким образом мы свободны.Однако не менее благороден, чем философ-оратор, был тот известный поэт философ, который возвещал, не без уловок, то же самое, но в следующей форме: Истина — в чем и добро я ищу, и тому весь отдался; Мысли, сбирая, кладу я так, чтоб достать было близко. Спросишь, пожалуй, кто мной руководит и школы какой я: Клятвы слова повторять за учителем не принужденный, Всюду я гостем примчусь, куда б ни загнала погода. То я, отдавшись делам, погружаюсь в житейские волны, Доблести истинный страж, ее непреклонный спутник; То незаметно опять к наставленьям скачусь Аристилпа — Вещи себе подчинять, а не им подчиниться стараюсь⁵⁸.

Однако пусть не посетуют на меня, если я процитирую по тому же самому поводу еще одного писателя, хоть и значительно более позднего. Этот писатель говорит: Власть надо мной не получит никто. Мне ум направляет Разум, разум один — этот вождь философов мудрый^5в.

И чтобы не слишком распространяться на эту тему, я считаю полезным привести в заключение то, что превосходный Сенека так превосходно говорит о самом себе. Никому,говорит он, ярабски не подчинялся

==53

никому не следую. Во многом я верю суждениям великих людей, кое же в чем я полагаюсь и на свое суждение ⁶⁰.