4. Не существует в этом смысле и никакого отличительного признака

Поговорим теперь об отличительном признаке и прежде всего предложим такой парадокс: Если бы мы познали отличительный признак самой маленькой вещи, то мы, до основания познали бы все, что существует в мире.Кто-нибудь, может статься, вообразит, что все можно превосходно познать, но мы разберем это последовательно. Каждая вещь благодаря своему отличительному признаку каким-либо образом отличается от всех других вещей; это происходит в силу видового отличия либо в силу родовых отличий, по всегда верно то, что отличительный признак присущ любой вещи, благодаря чему она и отличается от других вещей. Итак, для того, чтобы узнать в совершенстве отличительный признак какой-либо вещи, мы должны в совершенстве знать все другие вещи. Если же мы их не знаем или знаем не очень хорошо, то каким образом мы узнаем, чем отличается упомянутая вещь от тех? Разве не может быть, что скрытое от нас будет содействовать скорее сближению, чем различению? Действительно, мы не можем сказать, что именно в этом, а не в том, заключается отличие одной вещи от другой, если мы не знаем, что в ней нет того, что содержится в первой. Но каким образом мы узнаем, что в той вещи нет чего-либо, если мы не раскроем все ее тайники, даже самые глубокие? Возьмем человека: он действительно чем-то отличается от всех прочих вещей, существующих в мире. Ты припишешь ему в качестве достаточного видового отличия, что он разумен, и скажешь, что этим человек отличается от всех прочих живых существ. Пусть так, по чтобы это было достаточным основанием для отличия от всех остальных живых существ, ты должен превосходно и досконально их всех знать. А если тебе некоторые неизвестны, то откуда ты можешь знать, что этот отличительный признак правилен и достаточен? Ты скажешь: потому, что

==314

все прочие существа должны быть неразумными. А на самом деле, так ли это? И почему они должны быть таковыми? Очевидно потому, что тебе или досадно, или ты не в состоянии их понять. Я убедительно прошу тебя, скажи: есть ли другая причина? Разве только ты настолько глуп и совсем не рассудителен, чтобы, не задумываясь, устанавливать, каким должно быть огромное количество невидимых и неслышимых животных, о существовании большей части которых даже не подозревают. Есть ли у прочих животных (помимо человека) рассудок и разум, мы исследуем в другом месте и, возможно, увидим, что они действительно пользуются разумом. Теперь достаточно вернуть тебя к твоему Аристотелю, ко второй книге «О душе», латинский текст 146, откуда и было выведено это достославное, как говорят в школах, положение, что тот, кто утверждает различие между двумя какими-либо вещами, познает и ту, и другую в ее собственном значении. Для того, чтобы было понятно различение, которое ты делаешь между человеком и каким-либо живым существом, обитающим в Индии, надо знать не только человека, но также и это живое существо в его собственном значении, т. е. согласно его внутренней и своеобразной природе. Но как бы ни обстояло дело в отношении живых существ, разве ты не согласен, что человек отличается от всех растений, камней, металлов, минералов, элементов, ангелов, всемогущего бога, наконец, от всех видов акциденций, качеств, количеств, отношений и т. п., число которых бесконечно? Значит, ты должен будешь в равной мере знать все это; ведь если ты не проникнешь в природу всего и каждой вещи в отдельности, ты не узнаешь, что есть в человеке и чем он отличается от других вещей, разве только ты допустишь что-либо, в чем он будет им соответствовать.

Но чтобы нам не останавливаться дольше на этом, я спрошу, с другой стороны, каким образом доходят до познания отличительных признаков? В самом деле, их все можно познать только через посредство чувств, т. е., произведя индукцию от всех отдельных вещей, вывести затем суждение относительно их общего отличительного

==315

признака. Но помимо того, что нельзя обозреть все отдельные случаи и, следовательно, нельзя из них извлечь ничего всеобщего, как немного позже об этом будет сказано, я умолчу и о том, что всякое чувственное познание до такой степени обманчиво (как об этом говорилось немного выше), что понятие отличительного признака, полученное с его помощью, нельзя считать достоверным. Разве, даже по Аристотелю, чувство не задерживается только на акциденциях? Каким образом могло бы оно проникнуть в отличительный признак, представляющий собой самую сокровенную часть сущности? Ты скажешь, что отличительные признаки вещей познаются интеллектом, а не чувством. Однако, если, согласно самому Аристотелю, в интеллекте нет ничего, чего не было бы ранее в чувстве, каким образом интеллект может исследовать то, что не прошло через чувство? И не говори, что сущность передается [интеллекту] под прикрытием акциденций. Ведь если она таким образом остается скрытой, значит, надо, чтобы интеллект сначала ее открыл, для того чтобы можно было ее познать; в противном случае замаскированный таким образом отличительный признак можно распознать разве только, как говорят, благодаря счастливой судьбе. Я спрошу тебя: почему у нас нет представления об отличительном признаке или сущности магнита, электрического ската и других подобных вещей, если интеллект может, сорвав таким путем маску, познать отличительные признаки и тем самым — сущности? Разве они, скрываясь за акциденциями, не побуждают достаточно часто наши чувства? Но зачем я говорю об этом? Разве мы уже знаем сущность какой-нибудь простой и весьма знакомой вещи, как, например, лошади, собаки, плода, ореха, железа, кремния, хотя их акциденции очень часто нам открывались? В чем же дело? Вот ты часто видел ржущую или бегущую лошадь, по можешь ли ты объяснить, в чем состоит принцип ржания или бега? Я не спрашиваю, каким образом получается это ржание, каким образом возбуждается бег, каково применение внутренней энергии к органам и почему в результате этого применения получается такой эффект;

==316

я только спрашивай: как ты представляешь себе душу лошади и какова ее субстанция — тонкая или плотная? Каким образом она пробирается, или проникает, в столь различные части? Как она внушает им чувство, как — воображение? И при этом она требует именно такой головы и таких ног? Почему она лишена почек, мочевого пузыря и т. п. и не испытывает при этом ущерба? Почему жизнь ее длится именно до этого возраста, а не другого? Существуют и прочие бесчисленные вещи, которые каждому может вздуматься спрашивать. Подобное же я спрошу тебя и о душе яблони. Подумать только, какова должна быть энергия, которая заставляет столь малое зернышко сначала пускать корни вниз, а наверх выводить ствол и столько различных ветвей! Затем она с такой предусмотрительностью передает питание вплоть до крайних ветвей и с такой ловкостью распределяет его в меру необходимого по отдельным частям! Она может из единой и однородной субстанции сделать и зеленые листья, и цветы, частью красноватые, частью белые. Эти листья она формирует всегда одинаково, с одним и тем же количеством жилок и в одном и том же порядке; цветы она всегда размещает одним и тем же способом, плоды создает одной и той же формы, с одинаковой кожицей, с одинаковыми зернышками, и в одинаковом количестве, со стебельками, прикрепленными совсем другим способом, чем у груш, и т. д. до бесконечности.

Действительно, взгляните на все плоды природы в отдельности, и пусть я умру, если самая маленькая вещь, когда ты обратишь на нее внимание, не поразит тебя огромными чудесами. Я не могу удержаться и не привести здесь того, что так остроумно выразил святой Василий следующим образом: Пусть мне скажет кто-нибудь, какова природа муравья, каким духом и дыханием держится его. жизнь? Разделяется ли его тело костями? Скреплен ли его организм членами и связками? Или природные свойства его нервов поддерживаются мускулами и железами? Тянется ли его мозг от передней части головы до хвоста вместе с сочленениями позвоночного столба? Или это нервное волокно, приходя в движение, сообщает его членам движение?

==317

Есть ли у него печень и орган, принимающий желчь в печени, есть ли почки и сердце, артерии и вены, а также тонкие оболочки, служащие защитой? Голо ли это животное или покрыто волосами, расчлененные у него ножки или нет? Сколько времени оно живет и каким способом зарождается? Как долго оно носит плод? И почему не все муравьи обладают ногами и не все крылаты: одни ползут по земле, а другие несутся по воздуху?²⁰⁶.Здесь святой Василий останавливается.

Если действительно дело обстоит так, т. е. если неизвестна природа и отличительные признаки столь незначительной вещи, то почему же мы хвастаемся, что у нас есть определение, которое раскрывает все вощи путем объяснения их отличительных признаков? Ты скажешь, что мы не знаем отличительных признаков всех вещей, но мы знаем по крайней море отличительный признак одной вещи, т. е. человека, а он состоит в том, что человек разумен. Прежде всего хорошо, что ты говоришь «по крайней мере», так как это показывает, что ты доведен до крайности и не в состоянии отметить отличительный признак ни одной другой вещи: ни наземного животного, ни птицы, ни рыбы, ни травы, ни кустарника, ни дерева, ни металла, ни камня, ни жидкости, ни метеора, ни элемента, ни звезды, ни ангела, ни чего-либо иного; следовательно, любую другую вещь ты не сможешь описать никаким иным способом, кроме как с помощью собственных признаков и акциденций: так, например, ты говоришь, что лошадь есть животное ржущее, рожденное для бега и т. д. Но если ты можешь дать определение с помощью рода и отличительного признака только лишь человека, то увы, как легок твой багаж! А потом ты в самом деле думаешь, что именно этот отличительный признак, свойственный человеку, позволяет познать его внутреннюю сущность? Но послушай, что значит быть разумным, как не возможность рассуждать или пользоваться разумом? А ведь возможность рассуждать — это такая же способность п особенность человека, как причастность к смеху, т. е. способность смеяться, как у лошади способность ржать и т. п., почему она и не представляется глубоко скрытой частью природы

==318

[человека]. Но, что же тогда собой представляет его глубоко скрытая природа? А ты разве не знаешь, что она такое? В действительности разумное [начало] или принцип рассуждения есть не что иное, как душа. А разве ты знаешь сокровенную природу разумной души? Каким образом она зарождается? Какова ее субстанция? Какое существование имеет она, лишенная телесности? А если она духовна, то каким образом она соединяется с телом? Как она переносит его воздействие? Каким образом побуждает его к действиям? Каким образом она разлита по всему телу? Каким образом она находится целая в целом и целая в любой части? Каким образом, когда отсекают одну часть тела, душа не разделяется, но остается целой и нетронутой в остальном теле? Каким образом она, будучи столь тонкой, может все время носить на себе такую плотную массу? Почему она побуждает действовать скорее эти части, нежели те? Почему она требует именно такого облика, такой величины, такого порядка этих частей, а не другого? Каким образом она вызывает способность зрения,— вещь самую приятную из всех? Каким образом, наконец, будучи бестелесной, она познает телесные вещи? Как образуются и каковы те образы, которые, как считается, ей передаются? Каким образом она приноравливается к ним и пользуется ими? Каким образом она понимает или вызывает само действие понимания? Как она познает отсутствующие вещи? Каким образом она о некоторых минувших вещах вспоминает, а о каких-то других забывает? Но зачем я задерживаюсь на этом, словно подозреваю, что ты будешь тщательно рассматривать все это как бы с наблюдательных пунктов? Увы, несчастный наш жребий! Хороша же душа, которая, собираясь прославить себя познанием всех вещей, не знает себя самое! Но об этом подробнее в другом месте. Теперь я бы только спросил у тебя о том, что больше относится к настоящему предмету. Каким образом, полагаешь ты, человеческая природа станет понятной для человека необразованного и незнакомого с твоей философией, если ты в немногих словах скажешь ему, что человек — разумное живое существо? Я уж умалчиваю о том, сколько

==319

надо дать ему разъяснений насчет живого существа, так как природа живого существа ему не более известна, чем природа человека. А ведь в какой туман ты думаешь завести его, когда на его вопрос, что ты понимаешь под «разумным существом», надо будет произнести такое количество слов, а ему задать столько вопросов об отдельных вещах, что ему не хватит дня, а тебе — всей жизни. Ведь ты не скажешь ему, что коль скоро дано определение, не следует больше ни о чем спрашивать; в самом деле, если ты либо впустую, либо предвзято предлагаешь мне определения, которые я не могу понять, почему мне нельзя задать тебе еще вопрос, чтобы наконец и самому понять то, что понимаешь ты? И особенно задать вопрос о таком предмете, где очень трудно и в одном и в немногих словах объяснить столь глубоко скрытую вещь, как сущность, которая неизменна и должна рассматриваться как корень и причина стольких особенностей совместно с разумом, который выводит их из сущности или соединяет их с нею и т. д.

Впрочем, почему я думаю, что те немногие слова, которые аристотелики считают необходимыми и достаточными для определения, окажутся ясными и хорошо знакомыми? Ведь они утверждают, что одно из правил определения — это его ясность, превосходящая ясность определяемой вещи; посмотрим, однако, как они сами подчиняются этому предписанию. Возьмем один пример. Пусть предметом, который должно определить, будет движение; вот обычно какое определение движения дается по Аристотелю: Акт сущего в потенции, поскольку оно в потенции.Великий боже! Найдется ли желудок, который мог бы переварить такое определение? Ведь вот требовалось объяснение вещи достаточно знакомой, на самом же деле она стала такой запутанной, что больше уже ее не распутаешь. Я спрашиваю: есть ли кто столь невежественный, чтобы, услыхав слово «движение», не составил бы тотчас же себе представление о движении? С другой стороны, существует ли какой-нибудь остроумный и искусный философ, который был бы в состоянии понять, что это — определение движения, если бы ты не предупредил

==320

его, что будешь говорить о движении? Поэтому я умалчиваю, как превосходно здесь раскрывается природа движения, если надо снова определять, что такое «акт», что такое «сущее», что такое «постольку» и что такое «в потенции». И когда ты объяснишь все это в отдельности, то снова появятся отдельные, частичные определения, которые в свою очередь должны быть объяснены, а за ними последуют другие определения, которые надо будет дать, и так до бесконечности. Но я добавлю, что, по моему мнению, гораздо лучше, когда можно задержаться на чем-нибудь, остановиться на первом и простом представлении, вызванном словом, чем, никогда не заканчивая движения вперед, идти такими извилистыми путями. Демокрит, увидев философов, споривших так между собой по вопросу, что такое человек, превосходно воспользовался определением, взятым у Секста Эмпирика: Человек — это то, что мы все знаем.Несомненно, если ты стараешься узнать что-то иное, чем то, что мы все представляем себе, услышав название «человек», то ты по заслугам попадешь в запутанный лабиринт; разве только ты не считаешь глупцом того врача, который предпочел предписать больному,чтобы он брал порождение земли, ползущее по траве, несущее дом, лишенное крови, вместо того, чтобы,как остроумно указывает М. Туллий,по-человечески назвать улитку.Цицерон продолжает:Ведь когда Амнион у Пакувия выражается так непонятно: «Четвероногое, медлительно идущее, дикое, пресмыкающееся, шероховатое, с короткой головой, с змеиной шеей, по виду страшное, лишенное внутренностей, безжизненное, но испускающее звуки, как живое существо», — афиняне отвечают: «Мы не понимаем, пока ты не выразишься яснее». И он ответил: одним словом, это черепаха. А разве ты не мог бы с самого начала таким же образом определить играющего на кифаре?²⁰⁹Сюда же относится то, на что остроумно указывает Клемент Александрийский:Следует предпочтительно искать понятные названия, которые как бы ставят вещь прямо перед глазами, а не те неясные слова, которыми философы не разъясняют, а затемняют предмет. Вот,говорит он,например, предлагается название

==321

«Солнце». Стоики утверждают, что оно — начало, наделенное мыслью, выходящее из морских вод. Но разве это высказывание, или определение, не более неясно, чем само название, и не нуждается ли оно в ином доказательстве, чтобы быть истинным? Итак, лучше сказать обычным и понятным языком, что Солнцем называется самое сверкающее из того, что проходит по небу. Ведь это утверждение, как я полагаю, более достойно веры и более понятно, и его в равной мере признают все люди²¹⁰. На этом он останавливается.

Но прежде чем закончить тему об определении, мы попробуем выяснить, что представляет собою знаменитое определение человека, которое обычно берут в качестве примера и которое — и только оно — всегда на устах у аристотеликов. Хотя против пего уже многое было сказано мимоходом, но, может быть, его неудовлетворительность станет ясной еще и на основании следующего. Прежде всего, все платоники называют божеств-демонов, или гениев, мыслящими живыми существами. Но если это так, то недостаточно определить человека как мыслящее живое существо. Пожалуй, ты скажешь, что платоникам менее всего надо верить. Но для меня достаточно, что такого рода определение не одобряется повсеместно и в особенности раз ты меня не убедил, что лучше согласиться с тобой, чем го столькими великими людьми. Спрашивается, должен ли ты по крайней мере доверять Порфирию, книге которого «О категориях» ты обычно так верил? А он в этой книге говорит, что бог—разумное живое существо; поэтому, чтобы отличить человека от бога, он называет человека разумным смертным живым существом, тогда как бог, очевидно, есть разумное бессмертное живое существо. Поэтому же Марциан Капелла называет полным только такое определение человека: «человек есть существо разумное, смертное». Добавляя «смертное», говорит он, мы отделяем человека от богов, а добавляя «разумное», мы отделяем его от зверей²¹¹. Впрочем, и без добавления этого словечка — смертное — достаточно видно, чем человек отличается от богов, если верно то, что говорит Плутарх о смерти Пана²¹². Ты скажешь,

==322

что не надо слишком верить Порфирию, потому что он, очевидно, был больше платоником, чем перипатетиком. А что касается Марциана, то, кажется, он сам во многом не соглашался с Аристотелем. Но если не говорить о том, что эти авторы в своих трудах показывают себя больше всего сторонниками Аристотеля, разве ты, по крайней мере, не намерен оказать доверие самому Аристотелю? Он же, как мы видели в предыдущей книге, называл бога вечным живым существом; так как действительно Аристотель не мог его постичь как нечто лишенное разума, то он по необходимости понял, что это разумное живое существо. Поэтому Ямвлих во второй книге «О школе Пифагора» приводит следующие слова Аристотеля: Бог представляет собой одну часть мыслящего живого существа, человек — другую, а, по Пифагору, есть еще и третья²¹³.Поэтому я спрошу тебя во имя гения Аристотеля, разве такое определение человека достаточно даже для того, кто выражается по-аристотелевски? Затем ты скажешь, что в этой части скорее должно придерживаться веры, чем Аристотеля. Действительно, вера учит, что бог, а также демон, или ангел, как добрый, так и злой, не есть живое существо, т. е. субстанция телесная и чувствующая. Прежде всего, выражая все это в двух словах, я настаиваю, чтобы каждый раз, когда ты вынужден будешь в поисках определения какой-либо вещи обращаться к Евангелию, ты отмечал бы отличие от Аристотеля и от всей философии вообще. Ведь ты не скажешь, что определение всех прочих вещей на основе естественного разума можно дать, а определение человека на этой основе дать нельзя. Разве только человек с какой-то странной беспечностью создает себе -предвзятое мнение, будто все остальные вещи можно точно познать с помощью естественного разума, в то время как с помощью того же естественного разума он не в состоянии познать самого себя. Затем, для чего ты прибегаешь к вере, когда один из основных столпов веры, а именно блаженный Григорий²¹⁴, полностью разрешил этот вопрос. Ведь когда он в книге «Нравственных толкований» по поводу 32-й главы книги Иова говорит так:Нет ни одного разумного живого существа, кроме ангела и человека,

==323

,то в чёмЖе другом здесь говорится, как не о том, что ангел, а не только один человек, разумное живое существо? Может быть, ты скажешь на это, что он и другие отцы злоупотребляли словами «живое» и «разумное существо»? Но я умолчу о том, что скорее ты, чем они, злоупотребляешь этим; допускаешь ты или нет, что фавны и козлоногие и рогатые сатиры в собственном смысле слова и без преувеличения называются живыми существами? Без сомнения, ты допускаешь, что они таковы, потому что они телесны, находят удовольствие в том, что пользуются своей плотью и органами чувств. Затем я спрошу тебя, признаешь ли ты их разумными или неразумными? Если ты скажешь, что они неразумны, то против этого возражает блаженный Иероним, которой, повествуя в житии святого Павла, первого отшельника, как святому Антонию явился сатир, доказывает, что он был поистине разумным, когда повел такую речь:Я — смертное существо и один из тех обитателей пустыни, которых человечество, введенное в заблуждение различными обманами, почитает под именем фавнов, сатиров и инкубов. Мы взываем к тебе, чтобы ты молил за нас общего для нас бога, который, как мы знаем, пришел ради спасения мира²¹⁵. Я цитирую здесь не Плиния и не другого какого-либо автора, которого ты мог бы считать сомнительным, а привожу слова Иеронима, мужа весьма известного своей святостью и ученостью во всей христианской церкви. Итак, сатир, без сомнения, был существом разумным, следовательно, не один только человек—разумное живое существо; разве только ты, может быть, скажешь, что сатиры — это люди, но если ты скажешь так, ото будет нелепо, потому что в таком случае надо будет различать два вида людей: одни, видимо, те, кто сохраняет родовое имя «человек», а другие — сатиры. Я уж не говорю о том, что не всех людей можно рассматривать как живые разумные существа, так как многие из них лишены разума. И не всех остальных живых существ должно называть неразумными, потому что животные пользуются разумом. Но это мы поясним в наших физических парадоксах.

==324