5. А также на примере различных суждений людей об одних и тех же вещах

Из того, что люди судят столь различно, прежде всего, о чувственных вещах, нельзя заключить ничего иного кроме того, что всякую вещь можно считать такой, какой она кому-нибудь представляется, но нельзя говорить, что она такова от природы. Ведь если бы по своей природе она была такой, какой представляется одному, то и другим она казалась бы такой же. Ты скажешь, что неправильное строение организма немногих людей не должно приниматься в расчет, если строение организма других людей правильно. Например, человек, страдающий горячкой, находит вино горьким и неприятным,— так разве можно говорить, что вино изменило свои свойства, раз это зависит лишь от изменения вкуса этого человека? Не следует также ссылаться на тех, кто не пьет вина. Они ощущают в нем такой же вкус, как и больные горячкой, т. е. искаженный, поэтому несмотря па то, что существует небольшое число трезвенников, следует тем не менее называть вино сладким и приятным. Каково бы ни было, однако, строение организма, оно всегда существует в определенных границах, т. е. это всегда человеческий организм. В этом причина того, что вещи всегда воспринимаются нами тем способом, который свойствен

==357

человеку. И кто может быть уверен, что телосложение, которое ты называешь неправильным, даст менее верное представление, чем то, которое у тебя признается правильным и безупречным? Умалишенные, например, различают некоторые вещи более четко, чем люди со здравым умом, и точно так же люди, устроенные иначе, чем все, воспринимают вещи, может быть, точнее и лучше, чем другие. Например, человек в обычном своем состоянии не почувствует прохлады какого-либо места, тогда как ее ощутит человек, вышедший из бани или из жарко натопленного помещения: у него кожа размягчена и весь организм пришел в другое состояние. Кто из этих двух, скажи мае, лучше будет судить о качестве воздуха? Первый, если останется ночевать под открытым небом, не ощутит той заразы, которая после захода солнца распространяется в воздухе, второй же ощутит ее и заболеет. Так разве не второй лучше воспримет качество воздуха? Говорить ли о том, что многие больные слышат лучше здоровых? Бывают даже такие, которые с полуобрубленными ноздрями сразу чувствуют дым или пар в воздухе, тогда как те, у кого все части тела целы, находят воздух чистым и незараженным. Полезно здесь вспомнить о том, чему как-то раз я очень удивился. Есть у меня один друг, у которого глаза сильно выпучены. Он видит вещи лишь на очень близком расстоянии. Я полагал, что из-за такого измененного, т. е. несходного с обычным, устройства глаз он никак не может верно судить о свете и красках, которые предстают взору. И вот как-то раз к вечеру, в сумерки, приносят нам письмо. Обладая хорошим зрением, я едва мог, распечатав письмо, разобрать, где бумага бела, а где на ней написаны строчки. Он же, к моему изумлению, без запинки прочел все письмо целиком, и я не верил, что это не шутка, пока не принесли светильник и я не убедился, что он читал правильно, когда он предложил мне то же послание для прочтения. Ответь, чье телосложение, мое или его, дало лучшее представление о вещи? Я лучше вижу в полдень, он же в сумерки. Мы, таким образом, равны, и даже он стоит выше меня, ибо в полдень и он увидит ту же вещь, что я,

==358

если она придвинута к нему ближе, я же, как только наступят сумерки, ничего уже не вижу ни вблизи, ни вдали. Принято ссылаться на пример вкуса. А разве для того, чтобы предмет хорошо воспринимался на вкус, нет необходимости в изменении вкуса? Представь себе человека, хорошо сложенного и в таком состоянии, когда он только что поел и не ощущает ни голода, ни жажды. Ему неприятна теперь пища и питье, и то, что было раньше для него сладким, теперь покажется невкусным. Представь себе также другого человека, желудок которого страдает от голода и жажды. Такой человек правильно воспримет вкус пищи и питья. Однако у первого орган вкуса был в хорошем состоянии, у второго — в измененном. Ты назовешь такое изнурение нормальным состоянием органа? Согласен с тобой, но тогда и лихорадочное изнурение станет самым лучшим состоянием для восприятия различных вкусов. Да, в самом деле, насколько неприятным делается вино при лихорадке, настолько приятной становится вода, это естественное питье. Поэтому если правильно такое суждение о воде, то почему оно не столь же правильно в отношении вкуса вина? Разве это не так, если болезненное состояние делает вкусным то, что для здорового безвкусно, и, напротив, здоровье делает вкусным то, что для больного невкусно? Разве такая перемена не исключает возможности доверять одному состоянию больше, чем другому, когда дело идет об истинном положении вещей? Нет, по-видимому, оснований заявлять, что здоровому человеку следует верить больше, чем больному, ибо в болезненном состоянии не в меньшей мере, чем в здоровом, есть право смотреть на вещи по-своему. Всем известен рассказ про воина, трезвенника от природы, который прибыл при Карле VIII в Италию, заболел горячкой и во время болезни нашел вино таким вкусным, что, говорят, не захотел поправляться, чтобы постоянно испытывать эту сладость вина. Скажи мне: в каком из этих двух состояний он судил о вине правильно? Ты возразишь, что пример этот направлен против меня самого, который только что заявлял, что лихорадка придает вину его подлинный вкус. Нет, он обращен скорее всего против

==359

тебя, потому что ты признаешь лишь за одним здоровым состоянием право судить об истинном вкусе вина. Я же полагаю, что вино само по себе не обладает ни тем ни другим вкусом по преимуществу, но в зависимости от того или иного состояния человеческого тела приобретает для него тот или иной вкус. Дело обстоит именно так, ибо не у всех здоровых людей одно и то же вино вызывает одинаковое вкусовое ощущение. Я, например, находясь божьей милостью в добром здоровье, не нахожу в вине той сладости, которую обнаруживаешь в нем ты, тоже здоровый человек. Ты находить в нем одни качества, я — другие. Для тебя оно теряет вкус, если к нему добавляется самая малость воды, я же именно тогда нахожу его особенно приятным, когда в него налито много воды. Кому из нас двоих следует верить? Если правильно учат врачи, и здоровье есть нечто неделимое, то едва ли кто обладает им в полной мере, и вряд ли найдется человек не подверженный какому-либо недугу. Разве можно искать счастливого судью, который смог бы вынести безупречный приговор о вкусе вина? Я собирался возразить, что воздержный человек в такой же мере здоров, как и пьяница, по ты предупредил меня, заявив, что трезвенник от природы таков, каким становится пьяница от лихорадки. Но что за предубеждение? Этот трезвенник не потеет, не трясется от жара, он бодр, тело его совершенно здорово, он не испытывает ни боли, ни волнения, все его члены в отличном состоянии, и все функции организма отправляются у него прекрасно, не хуже, чем у любого другого. Так почему же у него противоестественное телосложение? Или у него извращенный вкус? Но в чем состоит эта извращенность? Разве о вкусе хлеба, мяса, яиц, рыбы„ меда и подобных вещей он судит иначе, чем ты, здоровый человек? Почему в остальном его вкус будет хорошим и только в отношении вина будет считаться извращенным? Если бы, например, он был испорчен каким-то дурным соком, то разве не стал бы он тогда все воспринимать неправильно? Но для трезвенника сахар кажется очень сладким, а для пьяницы он не таков. Итак, либо пусть будет признано, что у того, кто, по-твоему, точно судит

==360

о вкусе вина, вкус извращен, поскольку он неверно судит о вкусе сахара, либо пусть будет признано, что у трезвенника вкус не извращен, хотя бы он не ощущал в вине того же вкуса, что и тот, другой.

Ты возражаешь, что мнение меньшинства вовсе не мешает называть вещь такой, какой она представляется большинству. Не стану, во-первых, говорить о том, что бессмысленно утверждать, будто именно таковой она покажется большинству людей, даже если бы ты видел всех вообще людей и слышал их мнение, на основании чего и мог бы судить о том, что думает большинство из них. Как бы ни обстояло дело, но в странах, которые бы ты посетил, все равно могли бы, конечно, существовать области, где из-за особенностей климата, почвы или из-за свойств организма большинство жителей, скажем, испытывает отвращение к вину. Существуют ведь страны, где большинство населения не боится укусов змей, у нас же это не так. Допустим, во-вторых, что тебе известно больше людей, для которых вино сладко, чем тех, которые ощущают в нем иной вкус. Разве тем самым природа сделала их непогрешимыми судьями? Разве для одних она—добрая мать, а для других — злая мачеха? Ты увидишь, например, что большинство людей имеют пять футов роста, — так неужели ты станешь из-за этого утверждать, что только такой рост естествен для человека? Неужели прочих, которые выше или ниже ростом, ты назовешь чудовищами неестественных размеров? Если же про них ты не скажешь этого, то почему ты станешь считать естественным вкус тех, кто находит вино сладким, а вкус тех немногих людей, которые находят вино невкусным или горьким, ты назовешь извращенным? Разве не от количества пищи, не от причины, от времени и места зачатия и тому подобных вещей зависит определенная величина тела, а также строение организма и, следовательно, та или иная структура и ткань языка и нёба? И так как не все обладают одинаковым средним ростом, то он и не служит природной нормой. Поэтому, спрашиваю я, может ли служить исключительной природной нормой вкус большинства тех людей, которые считают вино сладким, раз не у всех людей

==361

вкус одинаков? Пустьони говорят только от своего лица и о том, что им кажется, — однако, и у остальных есть свой собственный вкус и свое собственное впечатление. Но первые побеждают, потому что их большинство. Что же отсюда следует? Отсюда вытекает лишь то, что существует много людей, у которых язык и нёбо устроены определенным, а не иным каким-нибудь образом. Но следует ли отсюда, что качество, соотносящееся с этим строением, ближе и родственнее предмету, чем какое-либо иное? В общем, можно, конечно, сказать, что данное впечатление более обычно, чем другие, но нельзя утверждать, что оно — единственно правильное и соответствующее природе вещи. Если бы остальные люди были дурно сложены или нездоровы, то это было бы до некоторой степени вероятно; но все эти трезвенники могут быть отлично сложены и иметь здоровый вкус. А те, кто без меры предан вину во вред своему здоровью, судят о превосходных качествах вина уже не так, как прочие, которые пьют вино в меру. Добавлю еще, что если речь идет о естественном факте, то не следует поступать так, как в суде, где считают голоса сенаторов. В последнем случае действительно существует предписанное правило, установленное людьми, в первом же случае ничего такого не установлено природой. Но и в сенате случается, что меньшинство понимает дело лучше, чем большинство, которое бывает обмануто либо по злому умыслу, либо по неведению. Может случиться, что суждение меньшинства о естественном факте будет более верным, чем суждение большинства, у которого больше изменился естественный вкус. Кто не согласится, что подобное изменение может оказаться значительным при немалой извращенности нашей пищи? Кто из нас не привык к наименее естественной пище — не к той, которую дает природа? Но о вкусе чисто естественной вещи разве не станет такой человек судить иначе, чем тот, кто постоянно пользуется ею? Это, по-моему, могло бы служить еще одним доводом, подтверждающим, что у трезвенника, пьющего только естественную влагу, вкус отнюдь не испорчен (он, несомненно, точнее другого судит о разных качествах воды и даже, если проводить

==362

сравнение, он судит о них лучше, чем пьяница о качествах вина).

Привожу последний довод: допустим, что многие обладают вкусом достаточно правильным и вполне способным судить о естественном качестве [вещи]. Кому же из этих многих мы решим поверить? Ведь не все, кому нравится вино, кому, если хотите, оно приятно, находят в нем одно и то же качество. Одним нравится вино чистое, другим — вино разбавленное; с другой стороны, одни любят белое вино, другие — красное, иные—черное; одним нравится молодое вино, другим— старое, и т. д. Посмотри, далее, на то, как воспринимается одно и то же вино: одни пьют его жадными глотками, другие морщат при этом лоб, иные мотают головой, а у некоторых бывает даже тошнота. Один человек ощущает особый вкус в определенном сорте винограда, другой — в какой-нибудь траве, третий — в самой бочке. Один найдет в вине сладость, но особую, другой же ощутит иную сладость. Ты видишь, поэтому, что при таком несходстве суждений невозможно определить, какое качество присуще вину от природы и какой вкус ему свойствен. Мало того, допустим, что я, ты и многие другие делаем вид или говорим про себя, что ощущаем один и тот же вкус. Означает ли это наверное, что мы согласны между собой? Я заявляю, что нахожу в меде какую-то сладость; допустим, что и ты говоришь то же. А как мы можем узнать, что нам обоим вкус меда представляется одинаковым? Весьма вероятно, что поскольку мы обладаем разным телосложением, то и мед оказывается для нас разного вкуса. Возражение, будто этот вкус одинаково приятен и сладок для тебя и для меня, несостоятельно, ибо существует и много приятных родов вкусовых ощущений, и много видов сладости, которые приятны на вкус. Возможно, поэтому, что ощущение, возникающее у нас обоих, будет названо «вкусом меда»; это означает, однако, не то, что оно однозначно, а то, что оно относится к одному и тому же предмету, т. е. к меду, вкус которого всегда называется сладким, каков бы он ни был. Из этого можно понять, какой следует давать ответ на возражение: снег всем людям, бесспорно, кажется

==363

белым, огонь — горячим и т. д. Дело тут в том, что люди условились цвет снега называть белизной, а всякую вещь, окрашенную в этот цвет снега — белой. Но кто знает — может быть, я вижу его красным, а иной— зеленым. Я не хочу этим, конечно, сказать, что для меня снег того же цвета, что роза, а для другого человека он того же цвета, что трава. Однако я утверждаю, что точки зрения могут меняться, так что цвет, который я, например, наблюдаю у розы, ты усмотришь у снега, а цвет, в который для меня окрашен снег, ты увидишь в розе. Но это не меняет дела, поскольку мы оба называем цвет снега белым, а цвет розы — красным. Цвет снега, видимо, называется так независимо от того, каков он. То же самое относится и к цвету розы. Это не мешает, однако, снегу иметь в моих глазах тот цвет, каким, по-твоему, обладает роза, и наоборот. Снег ведь может мне казаться красным. Точно так же можешь поступать и ты; даже если снег покажется тебе желтым, а роза зеленой, в обществе неизбежно должно сохраняться постоянство наименования одних и тех же вещей, хотя одно и то же название может прилагаться к разным по своему виду предметам. Я уже говорил об этом немного раньше, когда говорил о вкусе меда, который неодинаково воспринимается разными людьми, хотя все называют его сладким. Из-за различия воспринимающих органов один и тот же объект является по-разному и было бы удивительно, если бы это касалось всех чувств, кроме зрения, т. е. если бы при различии в зрении и строении глаз снег являлся бы всегда одинаково. Я, во всяком случае, могу отвечать только за свое зрение и снег могу воспринять лишь таким, каким он предстает моему взору. Равным образом и ты отвечаешь лишь за свое зрение. Ни один из нас, однако, не может утверждать, что он видит предмет точно таким же, как и другой человек, ибо он не может присвоить себе зрение этого другого человека. Этого не может произойти, хотя бы ты превратился в Дельфийского Аполлона, а я в Пифию. Так как же, бога ради, можно испытать это на опыте или узнать?

Давайте устраним несходство, существующее между

==364

людьми, и представим себе одного какого-то человека, в котором самое лучшее строение организма совмещалось бы с наивысшей способностью воспринимать все природные, подлинные свойства вещей. На этом, думаешь ты, кончатся затруднения? В одном этом человеке совместится столько разных суждений по поводу одной и той же вещи, что даже он один будет в полном недоумении относительно того, как следует рассматривать природу той или иной вещи. Этот разнобой неизбежно возникает частью из-за самого человека, частью из-за вещей. Первое проистекает из наличия разных чувств и органов. Так, например, если нарисованную картину человек станет воспринимать зрительно, то сочтет ее поверхность неровной, если же будет ощупывать пальцами — то найдет ее плоской. Если о мази он станет судить по запаху, то назовет ее очень приятной, если же по вкусу, то отвратительной. Если он поднесет молочай к глазам, то почувствует себя дурно, если к другим частям тела, то не испытает ничего подобного. Масло он назовет смягчающим средством, если будет иметь в виду кожу, и раздражающим, если станет думать о легком. Такие же ощущения вызовет у него и дождевая вода, полезная для глаз и вредная для легких и артерий. Если он приложит морского ската к конечностям, то застынет в оцепенении, но не испытает ничего подобного, если приложит его к другим частям тела. Второе зависит от привычек и предрасположенности одной и той же части тела или одного и того же чувства. Обрати, в самом деле, внимание на то, как с возрастом меняется восприятие: есть много вещей, которые сладостны и приятны отроку, взрослому же человеку кажутся отвратительными, а старца приводят в ужас. Я хочу этим сказать, что каждому возрасту нравятся свои особые кушанья, игры, занятия, и самое неприятное — их менять. Так, предмет светлый, звучный, благоуханный, в меру теплый для юноши, старику покажется темным, неблагозвучным, не имеющим запаха, излишне теплым или холодным. Но возьмем вещи, которые касаются более коротких промежутков времени: разве не бывает так, что одна и та же пища кажется голодному сладкой,

==365

а сытому невкусной? Если человек, поевший винных ягод и фиников, вскоре затем станет пить вино, то разве вкус вина не покажется ему кислым? А если он поест орехов и гороха, то не случится ли наоборот? Точно так же человек, любящий что-либо, находит это прекрасным, а ненавидящий — безобразным. В пору радости ему весьма приятно будет то, что покажется очень тягостным в горести. Равным образом и его суждение о движении или покое какой-либо вещи зависит от того, находится ли он сам в движении или в покое, и т. д. Сами предметы также будут вести себя двояким образом. Это относится прежде всего к внутренним свойствам каждого из них. Любая вещь состоит из совершенно различных элементов и семян, и верх берут, по мнению вышеупомянутого человека, то одни, то другие из них. Почему же он не решит, что расплавленная медь состоит из влаги, а твердая из сухого вещества? Почему, ощущая жжение чеснока, он не подумает, что чеснок состоит из огня, а ощущая лишь его влажность, не заключит, что в нем одна влага? С другой стороны, нет ни одной вещи, которая не менялась бы ежедневно, чей вид не казался бы при рождении одним, позже — другим, иным в зрелом возрасте, а иным в старости. Разве не различны будут суждения человека о сущности, цвете, вкусе и прочих свойствах, которые меняются в предмете ежедневно? Один и тот же предмет бывает окрашен частично в черный цвет, частично в белый, бывает в одной своей части сладок, в другой горек, для одного он бывает целителен, для другого вреден. Это ясно видно на растениях. Так разве это не приведет непременно к различиям в суждении о предмете? Одна и та же вещь предстает по-иному в целом виде и в раздробленном. Кусок серебра, например, имеет белый цвет, а крупицы его — черный, черный же рог козы, напротив, бел при разрезе. Большой кусок тенарского ^237акамня имеет желтый цвет, а крошки его — черный. Точно так же, по-видимому, нет ничего белее снега, однако стоит ему размокнуть, и он приобретает другой цвет. Отдельные песчинки кажутся жесткими, а в куче песка — мягкими и гладкими. Разве сможет человек всегда иметь

==366

неизменное суждение об одной и той же вещи? Кроме того, все это происходит от различных изменений, которые претерпевает предмет, когда что-нибудь в нем сравнивается с крайними его степенями. Один и тот же предмет в сравнении с большим предметом кажется малым, а в сравнении с меньшим кажется большим. Это подобно тому, как если бы стали сравнивать одного и того же человека среднего роста то с карликом, то с великаном, или нынешних парижан стали бы сравнивать с Наметодором или .Квинсеем²³⁸. Если сравнивать предмет с чем-то более холодным, то он покажется теплым, а если сравнивать его с вещью более горячей, то он покажется холодным. Точно так же человек назовет предмет горьким, если сравнит с более сладким, и сладким, если сравнит с более горьким. Подобным же образом обстоит дело и с водой, которая драгоценна сама по себе, но ничтожна в сравнении с золотом и редкими камнями. Так и Солнце, самая удивительная вещь на свете, не вызывает уже такого изумления, когда сравнивается с кометой. По той же причине и правы других народов, при сравнении с нашими, кажутся поистине варварством, хотя сами по себе они в большинстве случаев не заслуживают порицания. Нельзя здесь обойти молчанием и то удивительное разнообразие суждений, которое сопряжено с разным местоположением одного и того же предмета. Предмет, который издали предстает как маленький, круглый и плотный, вблизи оказывается большим, квадратным и расплывчатым. Если смотреть на предмет сквозь воду, он покажется больше и ближе по сравнению с тем, каким он казался в воздухе. Глядя на освещенный предмет, в нем увидят совершенно иные краски, чем если рассматривать его в тени. Почему же не считать, что часть предмета, освещенная солнечными лучами, имеет иной цвет, чем та, которой лучи не коснулись? Если смотреть на облака вечером, то в лучах заходящего солнца они покажутся красными, но если взглянуть на них тут же, когда исчезнет освещение, их надо оценить иначе. А что сказать о радуге? Ведь если она стоит в определенном месте, смотрящий на нее подумает, что она окрашивает облако, если же она расположена в

==367

другом месте неба, то он станет думать иначе. Это относится и к шее голубя: она обычно считается темной, а при солнце на ней легко разглядеть разные цвета.

Ты видишь, что даже самого находчивого человека смутит такое различие мнений, и он не может определить, каково естественное свойство вещи. Мы наделили этого человека безупречным здоровьем п самым проницательным умом, но независимо от своей волн он состоит из частей, которые получают разные впечатления об одной и той же вещи. Вдобавок ко всему, привычки человека меняются, по крайней мере, с возрастом, так что одна и та же вещь предстает перед ним в разном свете. Как он определит вещь, о которой у него самые различные представления? Как сможет решить, что она именно такая, а не иная? Самое большее, что он сможет сказать, например, о дождевой воде, это что она кажется ему целительной для глаз и вредной для легких, но что сама по себе она целительна не в большей мере, чем вредна, и вредна не в большой мере, чем целительна. Если бы она была целительна, то приносила бы пользу в обоих случаях, если бы была вредна, то вредила бы в обоих случаях. Равным образом человек мог бы, например, сказать, что хлеб из полбы приятен для голодного и невкусен для того, кто сыт, но не смог бы определить, вкусен или нет этот хлеб сам по себе. Итак, свойства или особенности, которые мы приписываем вещам, не столько, по-видимому, вложены в них природой, сколько как бы внешне приспособлены ею к нам. Все это будет иметь место при условии, что наш счастливый человек сохранит на протяжении всей своей жизни наилучшие способности [восприятия] без тех изменений, которые неизбежны от природы. Однако, помимо его воли сами вещи, которые он будет рассматривать, претерпевают бесчисленное множество всевозможных изменений. Он будет наблюдать разные состояния, одно за другим, так что вместо самих вещей он увидит лишь их отношения к другим вещам. Поэтому если он учтет лишь один случай, то ошибется, а если несколько — то ощущения его будут различны. Что иное скажет он, как не то, что

==368

вещи в одном состоянии кажутся такими, в другом иными, а каковы они от природы — не ясно? Самое большее, что он скажет, это что кусок серебра, например, кажется белым, а крупинки его — черными, само же по себе оно, по-видимому, не окрашено в какой-то один цвет по преимуществу, ибо если бы серебро от природы было белым, то сохраняло бы этот цвет в любом виде и в любом месте; то же самое происходило бы и в том случае, если бы серебро было черного цвета. Это относится и к воде: если бы от природы ей был присущ тот цвет, какой мы у нее видим, то снег и пена были бы окрашены в этот цвет, а не казались бы белыми. Не скажет ли также человек, что Земля кажется ему громадной по сравнению с" блохой и малой по сравнению с небесным сводом, сама же по себе она не должна считаться ни большой, ни малой? Если бы она была громадной, то оставалась бы таковой независимо от тех предметов, которые с ней сравниваются; то же самое имело бы место, если бы она была малой. Равным образом и тучу, если рассматривать ее самое по себе, нельзя назвать ни темной, ни красной. Будь она темна сама по себе, она казалась бы таковой и при солнечных лучах, будь она красна сама по себе, то оставалась бы такой и после захода Солнца. Ты скажешь, пожалуй, что острый ум поможет этому человеку среди различных впечатлений отличить истинное. Но каким образом станет он различать? Ясно, что с помощью какой-то видимости. Какой же именно? Может быть, с помощью подобной? Но как одна будет соответствовать той, которая ей подобна, так и другая противоположная — той, что подобна ей. Может быть, с помощью несхожей? Но первая видимость всегда выставит доказательство против несходства. Возьмем, к примеру, воду — вещь самую обычную. Если она медленно течет по каналу, то имеет свой обычный цвет, но когда несется сквозь стремнины, делается белой. Какая же из двух этих видимостей истинная? Ты скажешь, что первая, поскольку вода, протекая после падения по ровному мосту, снова приобретает первоначальный цвет. А почему мне не назвать вторую? Ведь попав еще раз в стремнину, вода снова делается белой. Ты

==369

возразишь, что вода в спокойном состоянии не имеет белого цвета. Однако при падении она бывает только такой. Цвет воды, следовательно, зависит от ее состояния, а не от ее природы. Но разве в действительности состав воды меняется от того, течет ли она спокойно или стремительно несется вниз? Изумление мое часто вызывало также и облако. То оно белее снега и выбеленной шерсти, то мрачно и грозно, то ярче розы,— и при этом ничто не прибавляется и не убывает в нем, кроме света и тени. Хорошо, скажешь ты, если человек не может различать с помощью чувства и видимости, то, по крайней мере, с помощью ума и рассуждения. Но каким же в этом случае способом? Ум размышляет лишь на основании того, что выявляется с помощью чувств. Разве не верно, что одна видимость вызвана какими-то своими причинами, а любая другая — своими? Разве как та, так и другая не имеют под собой оснований? Ты скажешь, что причины и основания неодинаковы по своей значимости, и в одном случае важнее, чем в другом. Но это уже есть угадывание того, что здесь существует неравенство; поскольку одна какая-либо видимость явно воздействует на чувства, то и другая воздействует тоже, но каждая по-своему. Как же сможет интеллект различить, что они не подобны, если часто то, что кажется меньшим, на самом деле оказывается большим, и интеллект ничего не может сделать без новой видимости, обладающей новым своеобразием и потому создающей новую трудность. Ты станешь настаивать, что, по крайней мере, после того, как интеллект решит, что нарисованная картина имеет объем, а палка, наполовину погруженная в воду, искривлена, он воспользуется видимостью и доказательством осязания, благодаря которым и признает картину плоской и палку прямой. С полным основанием он остановится на этой последней видимости, а первую отбросит как ложную. Подобно тому, как осязание по-своему признает плоскость и неровность поверхности, или прямизну и кривизну, так и зрение признает эти качества по-своему. Таким образом, осязание находит нарисованную картину плоской, и не ошибается, а зрение обнаруживает в ней объемность и тоже не ошибается.

==370

Для того, чтобы предмет воспринимался зрением объемно, недостаточно, чтобы и на ощупь он ощущался как объемный, но достаточно того, чтобы он был нарисован с помощью определенного рода линий. Заметь себе здесь, что дело может обстоять и наоборот: может оказаться, что видимость, создающуюся осязанием, ты назовешь ложной, зрительную же — подлинной. Так, если ты возьмешь огромный шар, то взор уловит его шарообразную поверхность, на ощупь же она покажется обманчиво плоской. Я уж не говорю о тех ложных впечатлениях, когда, переставив указательный и средний пальцы и касаясь ими шара, ты решишь, что имеешь пред собой два шара, а зрение покажет, что тут только один. Итак, ни осязание, ни зрение не выступают в роли единственного показателя истины, но и то и другое имеет в ней свою долю. Поэтому можно говорить лишь о том, что такая-то видимость возникает с точки зрения одного чувства, а такая-то — с точки зрения другого, но решить, какая из двух истинна — невозможно. Ты скажешь, что с этим трудно согласиться, поскольку расписанная доска на самом деле представляет собой плоскую поверхность. Согласен с тобой, что она плоская, но лишь с точки зрения осязания, и я признаю, что обычно принято называть плоской ту поверхность, которая оказывается таковой при прикосновении к ней или при проверке ее гладкой линейкой. Поэтому если ты хочешь с таким мерилом подходить к каким-либо зримым неровностям, то ты воспримешь их как нечто плоское. Но если отвлечься от такого употребления названий, то одна и та же вещь может взору предстать как неровная, а на ощупь оказаться гладкой и наоборот, потому что осязание по должно навязывать зрению свое восприятие шероховатости, равно как и зрение осязанию свое восприятие плоской поверхности. Подобно этому мазь с очень приятным запахом бывает неприятна на вкус, и в то же время ни одно из этих свойств не исключает другого и не делает его ошибочным. Хотя ты можешь сказать, что внешние очертания воспринимаются сразу двумя чувствами — осязанием и зрением, чего нельзя сказать про запах и цвет, однако

==371

внешние очертания столь неодинаково воздействуют на осязание и зрение, что объект [восприятия] становится как бы двойственным, и в каждом отдельном случае очертания воспринимаются различно в зависимости от воспринимающего (органа], причем одно из этих двух восприятий не менее истинно, чем другое. Но достаточно об этом.

Итак, с какими бы надеждами ни приступал к своему делу наш совершенный человек, какими бы дарами природы и судьбы ни был он наделен — пусть даже возможностью определить, какая из противоположных видимостей более соответствует природе рассматриваемого предмета,— он, однако, должен будет недоумевать: может быть, возможны еще другие видимости, более правдоподобные и соответствующие природе? Кто может, в самом деле, утверждать, что вещи обладают только теми качествами, которые человек воспринимает с помощью своих чувств? Разве не правда, что слепец способен представить себе лишь четыре рода чувственных качеств? А если он от природы лишен слуха или обоняния, то у него возникнет представление лишь о двух или трех, о других же он не будет и подозревать, если никто не сообщит ему об этом. Равным образом и люди, обычно ограниченные пятью природными чувствами, воспринимают лишь пять основных различий в чувственных вещах и не способны предположить существование других. Но разве они могут поклясться, что на самом деле их не существует больше? Подобно тому, как одни животные имеют только одно чувство, другие — два, иные — три, а иные — четыре, ибо некоторые из них лишены либо вкуса, либо обоняния, либо слуха и зрения, так и человек наряду со многими другими животными ограничен пятью чувствами. Однако разве бог не мог бы увеличить количество чувств до шести, до восьми и т. д.? Как будто бы человек есть предел божественной силы, и он один может выдавать себя за высшее и совершенное божественное творение, а множество других животных не могут похвалиться тем же? Почему, скажи, пожалуйста, не считается шестым чувством у собаки то, что ты называешь ее обонянием? Что, скажи, такого

==372

присуще следу зайца, что воздействует на ее обоняние? Предположим, что от зайца там что-то остается, но что оставляет после себя хозяин собаки, когда он надевает обувь, которую собака никогда не нюхала? Допустим, что и тут он оставляет после себя нечто; но какой отпечаток руки остается на камне, который хозяин бросает в воду и который собака обнюхивает на дне? Если к нему и пристало что-либо, то разве вода не смыла бы этого? Почему же не предположить, что у собак есть еще одно чувство, посредством которого собака совершает эти действия, которое мы, однако, не можем испытать, поскольку им не обладаем? Обрати внимание также на то, что очень многие животные разыскивают и легко находят растения, в которых они нуждаются, но которых никогда не видели. Так, например, олень отыскивает ясенец, ласка — руту. Не обладают ли они дополнительным чувством, которого нет у нас и которое дает им возможность это делать? Ты скажешь, что у них есть скрытый инстинкт. А почему я не могу назвать это скрытым чувством, поскольку тут подразумевается способность узнавать чувственный объект? В самом деле, те, кто смотрят на демонов как на живые существа, полагают, что им следует приписывать чувства более многочисленные и утонченные — как существам, ближе стоящим к природе и истине вещей,—чем нам, людишкам, которым остались чувства, достаточные для нас и соответствующие нашим возможностям. Какая, наконец, по-твоему, причина того, что мы столь слепы в познании природы, кроме той, что наш интеллект не получает достаточной помощи от чувств, которые его обслуживают? Если бы у нас были чувства, позволяющие нам судить о том, какие силы действуют внутри животных, растений и прочих вещей, то от нас ничто вообще не было бы скрыто, ничто не вызывало бы нашего изумления своей необъяснимостью. Мы, однако, конечно слепы, когда рассматриваем даже самый малый цветок. Если мы спросим, как, с помощью какого искусства, благодаря каким органам и т. п. достиг этот цветочек такого строгого порядка в расположении лепестков, такого красивого смешения цветов, такого упорядоченного рисунка

==373

и т. д., до бесконечности, то мы покажем, скажу я, что мы слепы так же, как слеп тот, кто не видит лежащего перед ним изящного рисунка. Он лишен того чувства, которое различает цвета в рисунке; подобно ему и мы лишены чувства, с помощью которого мы могли бы разглядеть эти замечательные процессы. Они, несомненно, носят чувственный характер, поскольку они телесны, а не чисто духовны, но нашим чувствам они недоступны. Я не берусь судить о том, едино ли или множественно качество, благодаря которому один предмет оказывает такое воздействие на разные органы чувств, что можно говорить о нем, как о совершенно очевидном. Кто, в самом деле, может утверждать наверное, что в яблоке цвет, запах, вкус, гладкость составляют четыре разных качества, как принято думать, а не одно, которое зрением воспринимается как цвет, обонянием — как запах, вкусом — как вкус и т. д.? Разве здесь дело обстоит не так, как там, где мы раньше философствовали²³⁸³об одном и том же дуновении, проходящем через разные проходы, об одной и той же воде, которую поглощают различные растения, или об одной и той же пище, которая поступает в разные части тела? Разве не может один и тот же предмет получать разные определения в зависимости от того, каким органом он воспринимается? Ес;пг это правдоподобно, то разве одна и та же вещь, действуя на многие органы чувств, не может вызывать много видимостей чувственного объекта? Слепой не воспринимает той вещи, которую воспринимает зрячий, и человек, лишенный обоняния, не ощущает того, что чувствует тот, кто им обладает. Точно так же от нас, быть может, скрыты многие вещи, которые могут быть доступны другим существам благодаря наличию других чувств. Обо всем этом я напоминаю для того, чтобы дать понять, что не может быть человека, который был бы способен воспринимать все те видимости чувственных вещей, которые позволяли бы ему судить о том, каковы вещи внутри себя, сами по себе, или по своей природе,

==374