"Они" – просто "другие" или "враги"?

Примечательно, что "они" для наших респондентов – это подчас просто другие люди. Иногда – уважаемые ("люди экстремальных профессий – космонавты и т.п., как полубоги"); иногда – не очень симпатичные ("взрослые, которые все указывают, как надо жить"). Встречаются высказывания, авторы которых специально подчеркивают, что "они" и "плохие" – не одно и то же: "Другие страны – хотя это не значит, что они плохие".

Можно предположить, что наличие смысла "другой" в обозначении группы "они" показывает, что оппозиция "мы – они" смягчается, перестает быть синонимом оппозиции "свой – чужой". Такая трансформация, на наш взгляд, означает, что наряду с сохраняющимся негодованием в адрес "властей" и "богатых" появляются установки на поиск адаптивных стратегий. Эти стратегии предполагают не борьбу с "чужими" и "врагами", а поиск правил взаимодействия с людьми, которые не "свои" (в общении со своими правила понятны), но и не "чужие", от которых надо дистанцироваться. Мы предположили, что такую стратегию будут выбирать люди, обладающие сравнительно большими социальными ресурсами.

Но для большинства "они" все-таки "чужие" либо "враги". Об этом свидетельствуют, во-первых, прямые реакции, выраженные этими клише, а во-вторых, большое количество негативных нравственных характеристик типа "отморозки", "хамы", "лицемеры" и пр.

Как и следовало ожидать, чаще всего "они" как "чужие" либо "враги" для наших респондентов – это представители властей (31%), богатые (17%), преступники (7%) и "олигархи" (6%).

Больше всего внимания уделяется властям. Люди отслеживают действия властей потому, что связаны с ними напрямую, без амортизаторов (например, в виде частной собственности) и опосредующих институтов гражданского общества.

Носители власти в восприятии россиян – это не номинальная, а реальная группа. Там действуют свои, корпоративные и противоречащие народным, интересы; соответствующий стиль жизни, подразумевающий безделье на работе, бесчисленное число льгот, роскошные праздники за государственный счет и другие атрибуты "красивой жизни". Вот как описывают государственного чиновника участники панельного опроса¹.

 "Чиновник – значит бюрократ, который кладет к себе в карман все то, что зарабатывает простой народ".

 "Толстый, обожравшийся человек в дорогом костюме, не желающий ни с кем разговаривать и ни на кого не обращающий внимания".

 "Сегодня они строят дома, у них охрана, нянечки, домработницы, иномарки. С каких доходов? Да это от наших взяток. Простые люди платят за любую бумажку, которую замучаешься выбивать – и от безысходности отдашь последние".

Человек воспринимает чиновника, к которому он пришел с визитом, как члена клана – сильного и враждебно настроенного. Стало быть, бороться с данным конкретным чиновником – значит бороться со всем кланом. Покорность произволу конкретного чиновника, даже мелкого, проистекает из тех же представлений: "они все заодно"; "сила солому ломит".

Из таких представлений вытекает еще одно следствие. Приспосабливаясь к социальным практикам, которые полагаются несправедливыми и незаконными, люди делают эти практики, во-первых, системными (т. е. распространяемыми на отношения между социальными группами) и, во-вторых, непрозрачными. Непрозрачность и системность означает устойчивость, невосприимчивость к попыткам реформирования складывающихся неписаных правил².

В "они" попадают скопом все представители власти ("все шишки", "все наше политбюро наверху"). Жизненный опыт подсказывает "человеку с улицы", что разговоры о "разделении властей" остаются разговорами. "Ручная Дума", "ручные СМИ", "ручные суды" – это то, что он видит не только на экране телевизора, но и в жизни. А люди, монопольно распоряжающиеся властью, еще больше, чем любые другие монополисты, склонны получать ренту со своего монопольного положения. И временность этой ренты не облегчает, а усугубляет положение. Недаром появилась "народная примета": лучше старый начальник, чем новый, который еще "не наворовался". Теоретически человек может пожаловаться на произвол чиновника судье, журналисту, депутату. Но такой практики фактически нет, и потому уделом несправедливо обиженного остаются бессильные жалобы.

Люди боятся чиновников и милиции почти так же, как преступников. Участники упомянутого панельного опроса так описывают свое отношение к милиционерам:

 "Если и ментов считать чиновниками, то подлее людей просто нет: вымогатели, лжецы и прохиндеи".

 "О ментах у всех впечатления одинаковые: наглые, злые, хитрые люди в форме".

Часто можно прочесть, что лучше иметь дело с преступниками, рэкетирами, чем с милицией. И понятно почему. "Неправедность" бандита – это неправедность частного человека, на которого в конечном счете можно найти управу в той же милиции. Управу на милиционера не найдешь нигде – он представитель Враждебной Системы. Кроме того, социальная роль бандита однозначна, в этой роли нет скрытых, латентных функций. Не то – с милиционерами. Их заявленные функции – одни (защита порядка, закона), а латентные – другие (самосохранение и расширение привилегий).

Примечательно, что в данном опросе в качестве "они" появились работодатели (3%). В 1996 г., когда мы изучали процессы формирования солидарного сознания в рабочей среде, мы обратили внимание на то, что непосредственные начальники, директора были "своими", членами "трудового коллектива" для большинства рабочих. Сейчас, похоже, ситуация меняется, и работники чаще воспринимаются как имеющие свои интересы, отличные от интересов работодателей. Изменилась практика взаимодействия с начальством, изменилось и место работодателя в категоризации "мы – они".

Здесь стоит обратиться к концепции фоновых практик, разработанной в трудах философа языка Джона Сёрля и Людвига Витгенштейна. Этой теме посвящены также работы Вадима Волкова. Коротко идея фоновых практик состоит в том, что в человеческом взаимодействии существует большой пласт культурно обусловленных и привычных, неартикулированных допущений относительно существующих правил деятельности. Такие фоновые допущения существуют и в процессах конструирования идентичностей. Те или иные номинации подразумевают определенный образ жизни и способ взаимодействия с поименованной общностью "мы" или "они", а так­же оценки этой общности.

Практики конституируют и воспроизводят идентичности с соответствующими идеологиями и ценностями¹. В ответах на вопросы о том, кто такие "мы" или кто такие "они", часто раскрывается фоновая практика относительно того, что значит, например, "быть другом": "Мы – это близкие друзья, на которых можно надеяться"; принадлежать к "рабочему классу": "Мы – это рабочий класс, те, кто не получает вовремя зарплату"; быть беженцем: "Мы – беженцы из Казахстана, изгои, чувствуем себя в России чужими, как иностранцы, никому не нужны"; олигархом: "Они – это олигархи, которые делают деньги на народе"; демократом: "Они – это демократы, которые работают на развал страны"; обывателем: "Они – это обыватели, крохоборы, думающие только о собственной утробе"; новым русским: "Они – это новые русские, без образования и нравственности".