Раздел IX политические и правовые учения второй половины

На основании сделанного анализа Леонтьев делает вывод о том что «Европа в XIX в. переступила за роковые 1000 лет государствен^ ной жизни»: «она вторично смешалась в общем виде своем, состав­ные части ее стали против прежнего гораздо сходнее, однообразнее» (с. 96). Все европейские государства «сделали огромные шаги на пути эгалитарного либерализма, демократизации, равноправности; на пути внутреннего смешения классов, властей, провинций, обычаев, зако­нов и т. д.». Результатом этих процессов стало то, что они «больше стали похожи друг на друга, чем были прежде» (с. 317). При этом Леонтьев подчеркивает, что «сложность машин, сложность админи­страции, судебных порядков, сложность потребностей в больших городах, сложность действий и влияние газетного и книжного мира, сложность в приемах самой науки» не опровергает его выводов. С его точки зрения, «это все лишь орудия смешения — это исполинская толчея, всех и все толкущая в одной ступе псевдогуманной пошлости и прозы: все это сложный алгебраический прием, стремящийся при­вести всех и все к одному знаменателю». Несмотря на сложность приемов эгалитарного прогресса, его «цель груба, проста по мыс­ли» — это средний человек; «буржуа, спокойный среди миллионов точно таких же средних людей» (с. 95). Для подтверждения своих выводов Леонтьев приводит слова Прудона о том, что «цель всей истории состоит в том, чтобы обратить всех людей в скромных, од­нородного ума и счастливых, не слишком много работающих бур­жуа» (с.101).

Революция в интерпретации Леонтьева не есть «антилегаль­ное движение», она есть «стремление ко всеобщему смешению и ко всеобщей ассимиляции в типе среднего труженика», «стремление уравнять и обезличить людей в типе среднего, безвредного и трудо­любивого, но безбожного и безличного человека» (с. 284).

В отличие от предшествовавших культур, также переживших процесс вторичного упрощения, европейские государства упроща­ются «самосознательно, рационально, систематически» с помощью специально созданной для этого идеологии либерализма (с. 103), которая представляет собой «сознательную систему разрушения» своеобразных культур и государств (с. 165).

Основываясь на своей идее исторического развития как посте­пенного восхождения от простоты к цветущему многообразию, Леон­тьев делает вывод о том, что «эгалитарно-либеральный процесс есть анти­теза процессу развития», он «не есть процесс развития: он есть процесс

674

Глава 2 к. Н. Леонтьев

вторичного, смесительного упрощения», «уничтожения тех индиви­дуальных особенностей, которые были органически свойственны общественному целому в эпоху цветущей сложности (с. 76, 96). Таким образом, свобода вероисповедания, означающая фактически рели­гиозный индифферентизм, всеобщее равенство, права человека, кон­ституционализм, эгалитарные национальные движения с точки зре­ния Леонтьева есть лишь симптомы упадка западноевропейской культуры. В связи с этим мыслитель недоумевает, почему предсмерт­ную болезнь хотят считать идеалом будущего (с. 83).

На стадии вторичного упрощения появляются консерваторы, которые «хотят лечить и укреплять организм». Они выполняют свой долг, «замедляют разложение, возвращая нацию, иногда и насиль­ственно, к культу создавшей ее государственности». Однако они об­речены и «не их вина, что они не надолго торжествуют; не их вина, что нация не умеет уже выносить дисциплину отвлеченной государ­ственной идеи, скрытой в недрах ее» (с. 83).

Леонтьев очень дорожил своей идеей о вторичном упрощении цивилизаций, видя в ней развитие теории культурно-исторических типов Данилевского: «Данилевскому принадлежит честь открытия культурных типов. Мне — гипотеза вторичного и предсмертного сме­шения».'²

Однако и Россия, в представлении Леонтьева, ничуть не моложе Европы: «С чего бы ни начали считать нашу историю, с Рюрика ли (862), или с крещения Владимира (988)», в любом случае получается около тысячи лет. Эпоха цветущей сложности России связывается Леонтьевым с деятельностью Петра, с которого «началось более ясное, резкое расслоение нашего общества, явилось то разнообразие, без которого нет творчества у народов», а также Екатерины II, которая, усиливая неравенство, «вела Россию к цвету, к творчеству и росту». Она уменьшила в дворянстве «служебный смысл» и тем самым воз­высила «собственно аристократические его свойства», благодаря чему оказался возможным расцвет русской культуры в первой поло­вине XIX в. (с. 32-33). В либеральных реформах Александра II мыс­литель усматривает начало процесса вторичного упрощения. Поле­мизируя с Данилевским, Леонтьев пишет, что наше сравнительное умственное бесплодие в прошедшем не может служить доказатель­ством нашей молодости. «Тысячелетняя бедность творческого духа

¹² К. Н. Леонтьев, наш современник. С. 289.

675