Глава 4 аристотель

1

определяют сущность каждой вещи, и благодаря им существуют общие понятия.

Прежде чем перейти к проблеме соотношения формы и материи в очередной раз следует сказать об особенностях перевода. В ориги­нале Аристотель использует тот же термин, что и Платон, а именно «эйдос», термин «форма» появился при переводе текстов Аристотеля на латынь. И это совершенно неоправданно отдаляет Аристотеля от Платона. У одного мы видим учение об идеях, а у другого — о формах. На самом же деле оба говорят об одном и том же. Но в отличие от Платона Аристотель хочет соединить вещь с ее идеей, сохранив при этом возможность формулирования общих понятий. Сделав эту ого­ворку, будем все же следовать сложившейся многовековой тради­ции. К тому же в таком переводе есть немалый смысл: подчеркива­ется та роль, которую отводил Аристотель эйдосу в своей метафизике.

Материя и форма не существуют друг без друга. Материя (гиле) означает буквально строительный материал, т. е. то, из чего вещь сделана. Это нечто бесформенное и поэтому потенциальное. Она существует как возможность стать чем-то. Форма (эйдос) — это то, что делает из материи определенную вещь, т. е. материя с ее помо­щью актуализируется. Иными словами, форма превращает материю в конкретную вещь и является носителем ее сущности. Но вне мате­рии форма также не существует. Единство материи и формы дает нам вещь в ее целостности.

Итак, вещи индивидуализированы, и таковыми они даны нам в ощущениях. Наука же занимается сверхчувственным, т. е. общим для Определенного рода вещей. Но это общее проявляется всегда по-осо­бенному, индивидуально. Предназначение науки как раз и состоит в том, чтобы выявить общее в многообразном. Сами же формы (эйдосы) у Аристотеля, как и у Платона, входят в сферу умопостигаемого;

познавая их, мы познаем и окружающий нас мир. Сказанное непосред­ственно касается и практических наук — этики и политики.

Между этикой и политикой подчас невозможно провести четкую границу. Этика — наука, толкующая о добре и зле, справедливости и несправедливости в делах человеческих. Предметом политической науки является прекрасное и справедливое. Аристотель, как и все античные мыслители, не видит принципиального различия в целях существования отдельного человека и коллектива людей. То, что хорошо для полиса, то хорошо и для отдельного человека.

Политическая наука — самая уважаемая из всех практических наук. «Так как она пользуется остальными науками, имеющими дело

53

Раздел! ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ УЧЕНИЯ В ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ И РИМЕ

с практикой, и так как она предписывает, что следует делать и от чего воздерживаться, то ее цель, вероятно, охватывает цели всех ос­тальных наук и заключает в себе высшее благо человека, и хотя оно и тождественно для отдельного лица и государства, но кажется, бу­дет делом более великим и совершенным постичь и спасти благо государства; хорошо это уже и для отдельного человека, но прекрас­нее и совершеннее для целого народа или государства» (Этика. I. 1). Вышесказанное не означает, что Аристотель подобно Платону не берет в расчет благо отдельного человека. Просто он убежден, что действительно благая жизнь возможно только в полисе.

Человеку свойственно стремиться к счастливой жизни. Конечно, самая счастливая жизнь — жизнь созерцательная. Она составляет удел мудрецов. Обычные люди выбирают один из двух возможных образов жизни. Невежественные и грубые люди видят благо в на­слаждениях и удовольствиях. Люди же благородные стремятся вести добродетельную жизнь. Умение вести добродетельную жизнь и ра­зум (способность к умозрению) непосредственно не связаны. Этика и политика — это сфера рассудочности, т. е. умения принимать пра­вильные решения в области практической деятельности, что дается с опытом. Собственно, в «Этике» этот опыт Аристотель и обобщает. Жить счастливо — значит жить добродетельно. Поэтому речь идет о мужестве, умеренности, щедрости, великодушии и т. д. Все эти свойства, если несколько упростить мысль философа, объединяются идеей меры — середины между крайностями. Особое место среди этих добродетелей занимает справедливость — право. Ей посвящена отдельная, пятая книга «Этики».