Глава 5

воздействии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не пожелало... вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить. Опыт времен для нас не существует. Века и поко­ления протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Оди­нокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что до­сталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых пер­вых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды...» (с. 330). Чаадаев даже предлагает «основать премию за то, чтобы найти идею, родившуюся в России» (с. 468). «Словом, — делает вывод мыслитель, — новые судьбы человеческого рода не для нас совершались. Хотя мы и хри­стиане, не для нас созревали плоды христианства» (с. 332).

Чаадаев подчеркивает определяющее влияние географического фактора на особенности русской культуры, считая его главной при­чиной «нашего умственного бессилия» (с. 538). «...Вся наша исто­рия, — пишет он, — продукт природы того необъятного края, кото­рый достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве с первых же дней нашего существования;

она внушила нам слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашей повелительницей. В такой среде нет места для правильного повседневного общения умов (выделено мною. —Е. Т.); в этой полной обособленности отдельных сознаний нет места для их логического развития, для непосредственного по­рыва души к возможному улучшению, нет места для сочувствия людей друг другу, связывающего их в тесно сплоченные союзы... словом, мы лишь географический продукт обширных пространств... лишь любопытная страница физической географии земли. Вот почему, насколько велико в мире наше материальное значение, настолько ничтожно все наше значение силы нравственной. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной» (с. 480).

Вину за внеисторичность России Чаадаев возлагает в том числе и на православие. «По воле роковой судьбы мы обратились за нрав­ственным учением... к растленной Византии, к предмету глубокого "Резрения этих (западноевропейских.—Е. Т.) народов» (с. 331).

623

Раздел VIII политические и правовые учения первой половины XIX »

Каков же чаадаевский «рецепт» включения России в мировую историю? Мыслитель полагает, что, «если мы хотим подобно другим цивилизованным народам иметь свое лицо, необходимо как-то вновь повторить у себя все воспитание человеческого рода» (с. 325), пример которого для Чаадаева являет христианская история европейской культуры. Мыслитель полагает, что «если... ничто вообще из нашего прошлого не объединяет нас ни с одним народом на земле, если мы... не принадлежим ни к какой нравственной системе вселенной, своими социальными мерками мы все же связаны с западным миром. Эта связь, надо признаться, очень слабая, не соединяющая нас с Евро­пой так крепко, как это воображают, и не заставляющая нас ощу­щать всей своей сущностью то движение, которое там совершается все же ставит нашу будущую судьбу в зависимость от судьбы евро­пейского общества. Поэтому, чем более мы будем стараться с нею отождествиться, тем лучше нам будет» (с. 433).

При этом Чаадаев отнюдь не связывает желательную для него европеизацию России с необходимостью заимствования политических институтов Западной Европы. По его мнению, «каково бы ни было действительное достоинство различных законодательств Европы, раз все социальные формы являются там необходимыми следствиями из великого множества предшествовавших фактов, оставшихся нам чуждыми, они никоим образом не могут быть для нас пригодными» (с. 517). Мысль Чаадаева глубже. Он пишет: «Не с Европой полити­ческой, а с Европой мыслящей хотел я поставить нас в более тесную связь» (с. 519). По его глубокому убеждению, «в особенности мы должны приложить наши старания к тому, чтобы создать себе общест­венную нравственность (выделено мною. — Е. Т.), которой у нас еще не имеется». «Если нам удастся утвердить ее на религиозном базисе, как это первоначально было сделано во всех странах христи­анского мира, и перестроить всю нашу цивилизацию на этих новых основах, мы в таком случае окажемся на истинных путях, по коим человечество шествует к выполнению своих судеб». Таков истин­ный замысел Чаадаева — замысел христианизации русской куль­туры спустя девять веков после крещения Руси (с. 520).

Все это определило и положительную оценку Чаадаевым петровских реформ, отношение к которым было своего рода инди­катором принадлежности к западничеству или славянофильству. «Высокий интеллект этого необыкновенного человека безошибоч­но угадал, — пишет Чаадаев, — какова должна быть наша исходная

624

ЗАПАДНИЧЕСТВО: П. Я. ЧААДАЕВ