§ 2. Поиски решения проблемы

Начать следует с того, что значительная часть спорных вопросов в большей степени снялась бы, если бы можно было уточнить и согласо­вать содержание многих терминов. К сожалению, сделать это крайне трудно, так как понятия эти очень многозначны (да еще учитывая разные языки) и в огромной степени идеологизированы. В философии XX века даже возникло направление (лингвистическое), которое ставило своей задачей анализ употребления различных терминов и обыденных слов в философии и считало, что большинство философских проблем воз­никает в результате неправомерного расширения обыденного словоупот­ребления. Разумеется, это не так, хотя, бесспорно, доля истины здесь име­ется.

Например, когда говорят об истории, то под одним словом часто имеют в виду и историю человечества, и историю отдельных стран (ино­гда исторический процесс как некое поступательное движение), а то и во­все отдельные исторические эпизоды. Следовательно, одно и то же слово употребляется для разных типов и уровней обобщения от единичного эпизода до всемирной истории. Эту последнюю также можно рассматри­вать по меньшей мере в двух аспектах. Во-первых, — особенно до нового времени, но в огромной степени еще и сейчас — она складывается из от­дельных историй многих и многих народов и государств, часто существо­вавших почти или даже вовсе изолированно¹³. С этой точки зрения, гово­ря об общечеловеческой истории, мы должны иметь в виду, что это обоб­щенная и синтезированная в научных и иных целях история многих общественных организмов¹⁴. Но тогда законы исторического движения должны существенно отличаться на уровне такого обобщения и на уров­не реально существовавших государств, как различаются общее и осо­бенное, организация и ее члены и т. п. (Об этом подробнее дальше.)

Однако, с другой стороны, хотя изоляция могла быть велика, тем не менее контакты между разными коллективами осуществлялись с глубо­кой древности. Отсюда появляется и нечто реальное в виде мировой исто­рии, или, вернее, мирового исторического процесса. По мере развития контактов в виде войн, торговли, заимствований, объединений и рас­падов и т. д. сближение обществ принимало все большую осязаемость, а различия становились меньше. В этот процесс вливались все новые и новые народы, пока «сегодняшний мир... постепенно в ходе длительного процесса, идущего с XVI в., благодаря развитию техники фактически стал единой сферой общения» [47; 52]¹⁵. Тут, следовательно, всемирная история выступает по отношению к историям государств как система к своим элементам, представляет нечто существенно отличное от них.

В связи же со специализацией историческая наука все чаще выступа­ет как дробная дисциплина, исследующая отдельные стороны и сферы жизни как единичных обществ, так и ряда их (история культуры, права и т. п.). Здесь также будут свои особенности в плане уровня обобщения, условности вычленения части из целого и т. п. При таком подходе мы так­же видим, что некоторые сферы лучше «укладываются» в законы: эконо­мика, демография, социальная история и другие. Иногда их пытаются — порой не без успеха — перевести на язык математики. Гораздо больше трудностей в культурной и политической областях. Когда говорят о том, что история не сводима к законам, чаще всего имеют в виду именно эти сферы.

Так же, как «человечество», «история», многозначен и термин «за­кон». Порой в него неявно вкладывают совершенно разный смысл, отсю­да нередко непонимание. «Тенденции существуют, или, точнее, предпо­ложение, что они существуют, часто является полезным, статистическим приемом. Но общие тенденции — это не законы», — пишет К. Поппер. Разумеется, каждый исследователь вправе конкретизировать смысл тех или иных понятий, но бесспорно и то, что часть проблемы именно в раз­ном толковании терминов. В данном случае поле дискуссии сужается до вопроса: можно ли определить закон как тенденцию или нет и что, собст­венно, понимать под тенденцией?

Реймон Арон прямо говорит: «Существование исторических зако­нов представляет собой объект неясных споров, потому что значение тер­мина «закон» двусмысленно». И далее: «Если под этим термином подра­зумевают регулярную последовательность, то в человеческой истории такую последовательность иной раз можно наблюдать. Действительные проблемы... — верно отмечает он, — касаются способа установления отношений, построения терминов, плоскости, где развертываются закономерности и т. д. Но обычно термин «исторический закон» пока­зывает более точную идею историчности. Однако в той мере, в какой мы касаемся историчности, закономерность имеет тенденцию исчезнуть. Единственное и необратимое становление не содержит в себе законов, ибо оно не воспроизводимо». Мы видим здесь, и особенно в нижеследую­щем высказывании, что позиции уже не столь полярны, как казались вна­чале. Кроме «исторического закона», Арон вводит еще и понятие «соци­ального закона». «Социальные законы, — пишет он, — охватывают в некотором смысле слова более широкий ансамбль. Они действуют более продолжительное время, они группируют факты на более высоком уров­не. Но вместе с их расширением они становятся сомнительными. Они остаются частичными и бессвязными».

У нас еще будет возможность порассуждать о характере обществен­ных законов, о соотношении их с неповторимым, пока же обратим внима­ние на слова, которые я выделил полужирным шрифтом, поскольку они подтверждают, что решение вопроса об исторических законах прежде всего связано с тем, как понимать этот термин.

Вернемся к идеям о предсказаниях на основе знания исторических закономерностей. Поскольку, говоря о будущем, мы невольно исходим из досовершившегося хода истории, то сразу сталкиваемся с проблемой: какие, как и когда из возможных тенденций осуществятся. Более-менее точно можно было бы предвидеть будущее, если бы исторические законы носили в любом обществе одинаковый, безвариантный и жесткий харак­тер. Но, как увидим дальше, они выступают лишь как вероятности и если осуществляются, то с весьма большими вариациями. Поэтому и говорить о будущем можно лишь в самых общих чертах (что в принципе соответ­ствует и характеру законов) и с большой опасностью ошибиться.

Еще несколько доводов, которые помогут вам лучше понять невоз­можность точных предсказаний. Во-первых, само понимание законов ис­тории постоянно меняется в связи с новыми событиями. Предположим, что человек идет по дуге гигантской окружности, но думает, что это пря­мая. И лишь пройдя большой путь, он начинает понимать, что прямая превращается в кривую, однако характер этой кривой еще долго будет предметом гаданий. Во-вторых, стоит людям только осознать указанные законы (или даже полагать, что они познаны), как общественное созна­ние начинает стремиться направлять развитие так, чтобы использовать эти знания. По мере развития истории происходит как бы углубление са­мопознания обществ и человечества в целом. Но ведь в прежнем дейст­вии законов был «заложен» иной уровень этого самопознания, поэтому и характер законов должен изменяться. Понять как, мы можем только по прошествии времени. Это только одна из причин того, что сами истори­ческие законы постоянно модифицируются, изменяются, усложняются вместе с потребностями, возможностями и проблемами людей. Сказан­ное ни в коей мере не отрицает необходимость постоянного анализа по­литических и правовых решений нынешнего дня на основе знания пред­шествующей истории и предположений о том, как эти действия отразятся на будущем развитии. Собственно, вся осмысленная политическая жизнь на этом и строится. Речь идет о том, что предвидеть с уверенностью ход политической борьбы, конкретных действий политиков крайне трудно или невозможно из-за колоссального количества неучитываемых сил и случайностей, возникающих в каждый момент¹⁶.

Истории известно множество предсказаний, в чем-то сбывшихся (о несбывшихся обычно забывают). Научное предвидение (а не угадыва­ние и не гадание) может заключаться, во-первых, в том, что ученый видит проявление каких-то новых сил, процессов, тенденций. Изучив их, он способен сказать, к каким результатам приведет их развитие, что будет способствовать этому, что мешать, но все это с большой долей неопреде­ленности и предполагая возможные (невидимые пока) ошибки в рассуж­дениях¹⁷. Во-вторых, в знании предшествующего опыта истории и пред­положении, что какие-то силы, лозунги или личности станут ведущими. На этом были основаны, например, многие дореволюционные прогнозы о том, что будет, если осуществятся на практике социалистические идеи. Некоторые и сейчас поражают глубиной предвидения, хотя представить действительный ужас вряд ли кто мог.

Теперь вам, надеюсь, ясно, что говорить о том, что смысл изначально заложен в историю, что она неизбежно реализуется так, а не иначе, абсур­дно. Это было бы верно только при одном предположении, что за исто­рией стоит внеисторическая сила — Бог, дух, абсолют и т. п. Но тогда надо, по совету Фихте, просто смириться с этим, а также с ненужностью исторической науки.

Говорить о смысле истории, я считаю, можно лишь в том отношении, что она осмысливается самим ходом своего развития. Другими словами, когда события совершились и закончились определенные процессы, ста­новится яснее, что же было закономерно, а что представляло лишь «пену» (Гуревич); где произошли роковые случайности и т. д. Виднее место и роль данного периода во всемирном масштабе. История осмыс­ливается и сразу после событий, и когда их можно осмотреть с «орлиного полета», и каждый раз она предстает в существенно ином виде. Люди по­стоянно приближаются к истине, которая время от времени как бы «меня­ет» обличье, «одежду», никогда не постигая ее полностью. В этом смысл познания, и глупо беспокоиться о том, что мы не можем достичь абсо­лютной истины. Как не стоит огорчаться тому, что мы не можем делать стопроцентно верные прогнозы о будущем страны и человечества. Мо­жем ли мы сделать такие предвидения о каждом из нас? Даже о том, когда выйдет из строя любая из сделанных человеком машин? Но наши воз­можности становятся все больше, а инструменты анализа — тоньше. «Движение — все, конечная цель — ничто! » — в этом высказывании зна­менитого оппортуниста большая истина¹⁸.