История вопроса

В 1863 г. Вагнер впервые установил понятие закономерно­сти роста государственных расходов (Staatsausgaben) в ин­дустриальных странах [Timm 1961]. В качестве отправной

642

точки я возьму закон возрастающих расходов государства («das Gesetz des wachsenden Staatsbedarfs»), как он сформу­лирован Вагнером в его «Основах политической экономии» (1876), а также его рассуждения в «Речи о социальном во­просе» (1872) о том, как социальная эволюция, пережитая современными индустриальными странами в его время, обязательно проведет в жизнь перераспределение ресур­сов общества путем постоянно увеличивающегося государ­ственного вмешательства в экономику. Ларки так объясняет позицию Вагнера:

«Наблюдая недавно объединенную, быстро урбанизирующую­ся кайзеровскую Германию непосредственно, Вагнер в общих чертах объяснял рост государственной активности острой необ­ходимостью (расширенной потребностью в правопорядке, об­разовании, социально-экономическом регулировании и т.д.), являющейся результатом возросшей сложности индустриали­зированного общества» [Larkeyetal. 1981: 176].

Объединение Германии и последующие индустриализа­ция и урбанизация способствовали вере в новые возможно­сти географической и социальной мобильности. Однако оно создало также новые социальные, экономические и полити­ческие вызовы, которые потребовали новых решений. Ваг­нер нашел эти решения в своего рода социальном консер­ватизме, который он назвал государственным социализмом (Staatssozialismus), — системе, основанной на растущем го­сударственном вмешательстве в экономику и в обществен­ную жизнь, в противоположность тем видам политических направлений, которые были вдохновлены либерализмом и марксизмом, преобладающими в его время. Государствен­ный социализм представлялся ему «средним путем между частным капитализмом и крайним социализмом марксист­ского типа» [Koch 1963-1964:41].

Вагнер был свидетелем поражения национального либе­рального франкфуртского парламента в 1848-1849 гг. и, во­преки мнению других, считал, что либеральные политиче­ские идеи потерпели неудачу. С точки зрения Вагнера, ин­дивидуальная частная собственность и интересы рабочего класса были второстепенны по отношению к органическому

643

сообществу, которое составляло немецкое национальное го сударство [Wagner 1895: 9]. В христианской этике и морл ли, которые обеспечили основные ценности политической культуры этого государства, подразумевалось, что «государ ственное принуждение является обычным долгом человеч­ности и христианства» [Wagner 1872:33].

По мнению Кларка, фундаментальные политические взгляды Вагнера объясняются прежде всего его прусским происхождением. Объединение Германии представляло со­бой исполнение «прусской миссии» — объединить «железом и кровью» фрагментированную нацию [Clark 1940:379]. Это было достижимо только при строгом соблюдении традици­онных прусских ценностей, таких, как национальная соли­дарность и социальное единство, в противоположность лич­ной выгоде, главной для либерализма, или марксистскому сосредоточению на роли пролетариата в развитии общества. Для Вагнера государство являлось реализацией человека в сотрудничестве с другими.

Поэтому для него было вполне естественно, что госу­дарство должно играть активную роль в социально-эконо­мических делах, например владея и управляя важными сек­торами экономики и участвуя в экономическом развитии общества посредством активного налогообложения и тамо­женной политики [Wagner 1872, 1895]. Однако в будущем самыми важными оказались идеи Вагнера относительно по­литики страхования. В работе «Основы политической эко­номии» (1876) Вагнер ввел понятие «Wohlfahrtsstaat» (го­сударство всеобщего благосостояния) в государственную политику, и его позиция как советника Бисмарка принесла ему политическое влияние, которое со временем распро­странилось за пределы Германии [Kohl 1984: 30].

У социально-политических реформ Вагнера, однако, было много критически настроенных противников. На­пример, Мейер [Meyer 1968: 430] считает, что реальной целью, преследуемой Вагнером, было усиление внутрен­него управления и внешней власти прусского государства. Кроме того, Кларк [Clark 1940: 379] обращает внимание на прославление Вагнером прусской культуры, его при­верженность идее пробуждения немецкого национализма,

644

а позже национал-социализма. В своей социальной филосо­фии Вагнер сосредоточился на протестантских и этических идеалах: используя национальные и часто антисемитские аргументы, он утверждал, что в обществе, управляемом ин­дустриальными, коммерческими и финансовыми интереса­ми, эти ценности могут быть гарантированы только союзом крупных землевладельцев, государственной бюрократии и неимущего рабочего класса. Он присоединился к антисе­митской Христианско-социальной рабочей партии (осно­ванной в 1878 г.) и в течение нескольких лет действовал как ее вице-президент, пока не вышел из нее в 1896 г. Празднуя его столетнюю годовщину в 1935 г., нацисты чествовали его как одного из основателей своей идеологии. По сло­вам Кларка, Вагнер прошел путь от «национал-экономиста до национал-социалиста» [Clark 1940: 378].

Формализация — точное определение

С тех пор как Вагнер представил свой закон растущей ак­тивности государства в 1880-х гг., экономисты и социологи размышляли над его обоснованностью и основными при­чинами. Было сделано несколько попыток проверить закон Вагнера опытным путем, но немногие из них касаются ме­ханизмов, благодаря которым рост национальной экономи­ки и культурное развитие в современных индустриальных странах в конечном счете приводят к относительно более сильному росту в государственном секторе по сравнению с частным. Имеющиеся исследования могут быть разделены на две группы: 1) исследования закона Вагнера с помощью понятия эластичности дохода и 2) исследования, основан­ные на различных типах регрессионного анализа. Среди них есть много различных способов операционализации доли государства, роста национальной экономики и культурного развития.

Эластичность дохода равна отношению относительного изменения объема спроса к относительному изменению дохода при малом изменении дохода. Это может исполь­зоваться для измерения увеличения доли государствен­ного сектора в валовом национальном продукте страны

645

(ВНП), следующего за ростом национальной экономики [Musgrave 1971: 74]. По словам Камерона, смысл закона Вагнера заключается в том, что «спрос граждан на услуги и готовность заплатить налоги определяют эластичность дохода и поэтому обязаны расти вместе с увеличением эко­номического благополучия» [Cameron 1978: 1245]. Коль [Kohl 1984: 39] операционализирует эту связь, обозначая чистый национальный продукт (Sozialprodukt) F, государ­ственные расходы (Staatsausgaben) G и эластичность до­хода (Einkommenselastizitat) e. Это дает нам возможность следующим образом определить закон связи между ростом чистого национального продукта и государственными рас­ходами по Вагнеру:

Если Y увеличивается на 1 % и это приводит к росту G на 2 %, то эластичность дохода составляет 2 %, и мы имеем эластичный спрос на общественные товары и услуги, отли­чающийся тем, что относительное увеличение спроса боль­ше, чем относительное увеличение дохода. Другими слова­ми, при е > 1 мы имеем ситуацию, подтверждающую закон Вагнера.

Обращаясь к Гофману [Goffman 1968], Коль указывает, что эластичность дохода более одного процента в этом слу­чае не обязательно подразумевает увеличение государствен­ного участия в экономике. Закон Вагнера верен только при одновременном увеличении чистого национального про­дукта. Напротив, при уменьшении чистого национального продукта государственная доля, ceteris paribus, увеличится даже при том, что эластичность дохода для государствен­ных расходов отрицательна или меньше единицы. «Из это­го следует, что соотношение G/Y происходит из изменения национального дохода, то же касается изменений государ­ственных расходов» [КоЫ 1984: 39]. Вопрос заключается в том, подтверждается ли закон Вагнера только при усло­вии, что е > 1, или также в случае, когда государственная

646

доля чистого национального продукта увеличивается из-за сокращения экономического роста.

Согласно Колю [КоЫ 1984: 40], доступно несколько продольных исследований роста государственных рас­ходов в отдельных странах, которые определенным обра­зом подтверждают закон Вагнера с помощью этого метода. Ларки указывает, что недостаток воспроизводимой опера-ционализации делает проверку трудной и сравнительный анализ этих результатов сложным [Larkey et al 1981: 177]. Один из способов решения этой задачи состоял в том, что­бы выполнить сравнительные синхронные исследования различных стран посредством регрессионного анализа. В качестве примера Коль [КоЫ 1984:40] использует иссле­дования связи между чистым национальным продуктом на душу населения (Pro-Kopf-Sozialprodukt), принятым за независимую переменную (X), и государственной долей (Staatsanteil) как зависимой переменной (У). Посредством линейных связей это можно выразить следующим обра­зом: Y = а + ЬХ. Или при переводе в обычную нелинейную регрессию: In У = а + ЫпХ.

Если в этом случае мы находим, что у стран с более высо­ким чистым национальным продуктом на душу населения государственная доля в чистом национальном продукте так­же превышает среднее значение, мы вновь имеем ситуацию, которая подтверждает закон Вагнера. Но и в этом случае эмпирические исследования, используемые Колем, не обес­печили определенных результатов. Главным результатом является существование нелинейной связи между зависи­мыми и независимыми переменными в этих исследованиях, где государственная доля 1) только в незначительной сте­пени увеличивается вместе с повышением уровня развития или 2) уменьшается в случаях повышения того, что Коль на­зывает уровнем процветания.

В этой связи Коль представляет случай кросс-секционного анализа, предпринятого Гуптой [Gupta 1969: 26-41]. Одна­ко Берд [Bird 1971], в свою очередь, интерпретирует дан­ный анализ как доказательство того, что вплоть до уров­ня среднего развития фактически существует линейная связь между переменными, проанализированными Гуп-

647

той. Но на уровне развития западноевропейских и англо­американских стран это не соответствует фактам. Это по­будило Масгрейва исследовать закон Вагнера, фокусиру­ясь на классификации различных стран на основании до­хода на душу населения. Масгрейв находит, что для стран и с особенно высоким, и с особенно низким уровнем дохода существует незначительная связь между переменными доли государства (У) и дохода на душу населения (X) [Musgrave 1971: 111]. Методологически в итоге получается, что до той степени, в какой закон Вагнера можно считать подтвержден­ным синхронным анализом, результаты зависят от выбора исследуемой страны, а не от существования общих порогов развития уровня дохода, который обусловливает обоснован­ность или необоснованность закона.

Всеобщность и проверяемость. Критика

Закон Вагнера — одна из многих попыток объяснить рост государственного сектора в современных индустри­альных странах. Лэйн [Lane 1993: 85-86] группировал их в три категории. Первая состоит из объяснений, которые сосредоточиваются на спросе в экономике и политике. Здесь в дополнение к закону Вагнера мы находим пер­вую гипотезу Виленски о том, что возросшее процветание требует увеличения государственного бюджета; гипотезу Кастлса о том, что при правлении левых партий государ­ственные расходы будут расширяться в ущерб решениям частного рынка; вторую гипотезу Виленски, которая гла­сит, что коллективистские идеологии требуют роста госу­дарственного сектора; гипотезу Пикока и Уайзмена о том, что внезапные социальные потрясения делают необходи­мыми «переключения» бюджета, которые подразумевают рост государственных расходов; гипотезу Прайора о том, что рост благосостояния в соседних государствах приво­дит к растущему спросу на социальные услуги в соответ­ствующей соседней стране; гипотезу Камерона о том, что увеличение открытости между богатыми странами в ми­ровой экономике приводит к усиленному спросу на ста­бильность бюджета на национальных рынках. По мнению

648

Лэйна, есть две важных проблемы, применимые ко всем этим интерпретациям:

«Или им не хватает прямого устойчивого эмпирического под­тверждения, или они моделируют отношения между детерми­нантами и принятием бюджетных решений неадекватно, по­скольку модели спроса испытывают недостаток в одной реша­ющей переменной: институциональном контексте выработки политики» [Lane 1993:85].

Вторую группу составляют объяснения, которые со­средоточиваются на предложении в экономике и политике. Здесь мы находим, например, гипотезу Таллока о том, что государственные расходы включают бюрократические рас­траты; утверждение Даунса, что государственный бюджет­ный рост — функция увеличения управляющих структур; гипотезу Баумоля о том, что производительность в госу­дарственном секторе отрицательна из-за его зависимости от ежегодно увеличивающихся ресурсов; гипотезу Бьюке-нена о том, что развитие бюджета основано на финансовых иллюзиях по поводу отношения между «ценой и выгодой»; суждение Оутса о том, что невидимые налоговые структуры и высокая эластичность налогообложения благоприятству­ют крупным государственным тратам; гипотезу Нисканена и Кристенсена о том, что сама структура государственного сектора подразумевает развитие бюджета, которое поощря­ет предложение товаров, услуг и денег в ущерб реальному спросу на такие ресурсы.

Теоретики, рассуждающие с позиции предложения, фо­кусируют свой интерес на различных участниках экономи­ческой и политической жизни. Таким образом, мы могли бы установить тройственную связь между интересом Олсона к роли, которую в современных демократических государ­ствах играют группы интересов, — особенно к их влиянию на формирование государственного бюджета, которое сде­лало выполнение политических решений, находящихся в противоречии с интересами этих организаций, более труд­ным, — и предположением Бретона, что у государственных служащих (выпускников университетов и бюрократов) есть частный интерес в увеличении государственных бюджетов,

649

а также, наконец, объяснением, предложенным Викселем, который заявляет, что эффективность бюджета обусловле­на взаимной связью между ценой и выгодой. Однако пробле­ма, свойственная этим гипотезам, так же как и тем, которые связаны со спросом, состоит в следующем:

«Если гипотезы спроса или модели с позиции предложения во­обще верны, то почему рост государственного сектора теперь остановлен? Как, кроме того, мы объясним различные темпы роста в таких странах, как США и Швейцария с одной стороны и Нидерланды и Швеция с другой?» [Lane 1993: 85-86]

Подобные вопросы были отправной точкой для третьей группы теоретиков, которые ставят перед собой задачу объяснения роста государственного сектора в современных индустриальных странах с помощью альтернативных моде­лей, сосредоточенных на культурном контексте, служащем основой для политических решений, а также переменных, пригодных для исследования релевантности и важности та­ких факторов, как системы ценностей и вера в экономиче­ское и политическое развитие. Выдающийся представитель этого направления американский социолог Аарон Вилдав-ски сформулировал этот вопрос в своем критическом ана­лизе закона Вагнера:

«Почему, говоря обычными словами, денежные расходы иногда повышаются по отношению к валовому национальному продук­ту, но понижаются редко и даже тогда лишь незначительно?.. Рост государства всеобщего благосостояния должен объяснять­ся не только импульсами к подъему, но также и сопротивлени­ем, направляющим его вниз» [Wildavsky 1985: 233].

По словам Камерона, аргументы Вилдавски эквивалентны «закону анти-Вагнера», поскольку Вилдавски придержива­ется мнения, что соотношение между экономическим ростом и расширением государственного сектора — отрицательное, «демонстрирующее самый большой рост государственной экономики в слаборазвитых странах» [Cameron 1978: 1245]. Это не означает, что он сомневается в возможности роста государственного бюджета в любой демократической, ин-

650

дустриальной, богатой стране на протяжении истории, осо­бенно в секторах, связанных с социальным обеспечением. По его собственным словам:

«Я действительно отрицаю, что этот результат является предо­пределенным, существуя помимо и несмотря на волю челове­ка... Относительный размер расходов является функцией (если хотите, следствием) режима, а именно относительной силы иерархий и групп в сравнении с рынками» [Wildavsky 1985: 232-233].

Здесь Вилдавски полагается на эмпирическое исследова­ние, проведенное теоретиком общественного выбора Сэмом Пелзманом [Pelzman 1980], чья позиция сводится к тому, что «размер правительства отвечает артикулированным интере­сам тех, кто извлекает пользу или проигрывает от политиза­ции распределения ресурсов» [цит. по: Wildavsky 1985:233]. В этих соотношениях понятия иерархии, группы и рынка представляют три идеальных типа политических культур в различных комбинациях, определяемых как смешанные формы политических режимов. Они представляют различ­ные взгляды относительно размера и роли государственного сектора в современных обществах. Иерархическая культура характеризуется верой в общество как «опекающий коллек­тив»; общество, в котором статусное неравенство подчинено спросу на равенство в процедуре бюрократического управ­ления, строго следующей инструкциям и желанию устойчи­вого общества. Сектантская культура, которую Вилдавски также называет эгалитарной, характеризуется противодей­ствием статусному неравенству, требуя равенства результа­тов и на индивидуальном, и на групповом уровне. Культу­ра конкурентного индивидуализма характеризуется верой в равенство возможностей и руководствуется принципом, который гарантирует право человека на жизнь, управляе­мую его собственными решениями. Во времена уменьше­ния экономического роста в обществах, характеризуемых правительственным регулированием и сектантством, мы поэтому обнаружим, что бюрократы и заинтересованные группы объединяются в общих интересах, чтобы затруднить любое сокращение государственного сектора. Именно через

651

государственный сектор эти группы обеспечили свои права и привилегии, как и бюрократы — свои позиции. Другими словами, размер государственного сектора — функция куль­турного контекста, который составляет национальные рам­ки для практики политических решений:

«Таким образом, закон Пелзмана (с долей инкрементализма) может быть расширен до заявления, что культурное изменение предшествует изменению бюджета и доминирует над ним: се­годняшний размер государства — функция его вчерашней по­литической культуры» [Wildavsky 1985: 267].

Здесь Вилдавски следует аргументации Вагнера. Он объясняет изменения размера государственного сектора в современных индустриальных странах вариациями по­литической культуры этих стран, но при этом отказыва­ется от детерминистского представления Вагнера, вместо этого предполагая, что спрос на государственные услуги и готовность платить налоги не обеспечивают эластичности дохода, т. е. не увеличиваются пропорционально растущей норме дохода. Бывает рост государственного сектора даже при умеренном или уменьшающемся экономическом росте, поскольку индивиды и группы заинтересованы в том, что­бы государственный сектор не сокращался со снижением темпов экономического роста. Это особенно наглядно в тех странах, где есть сильная, хорошо развитая государствен­ная бюрократия и интегрированное представительство ин­тересов, как, например, в Скандинавских странах. Согласно Эвербье рост государственного сектора невозможно объяс­нить просто как «постоянный широкий спрос на государ­ственные дотации и/или общественные блага». Кроме того, политические и бюрократические элиты лично заинтере­сованы в увеличении налогов. «Власть и престиж лиде­ров государства тем сильнее увеличиваются, чем больши­ми средствами они должны управлять» [0verbye 1985: 71; со ссылкой на: Hansen 1983]. Лэйн и Эрссон пишут: «Рост государства — по существу политический процесс, в кото­ром бюджет вытеснил рынок как механизм распределения» [Lane, Ersson 1997: 123].

652

Эмпирическая оценка. Заключение

Несмотря на значительные различия, общей тенденцией среди стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) был заметный рост государственных расходов в структуре ВВП во второй половине XX столе­тия. Рост был очень силен в течение 1960-х и 1970-х гг., но стагнировал в течение 1980-х гг. и фактически умень­шился в 1990-х гг. Во времена экономического спада (око­ло 1975 г., в 1982 г. и в начале 1990-х гг.) был сильный антициклический рост государственных расходов в струк­туре ВВП, в то время как необходимо было осуществлять долгосрочное увеличение социального обеспечения и госу­дарственных пособий, для чего большинству стран ОЭСР также пришлось занимать деньги и, следовательно, увели­чивать свои кредитные обязательства. Субсидии и пере­числения отдельным гражданам увеличились быстрее, чем расходы на коллективные проекты, но только во второй половине 1990-х гг. стало возможно уменьшить этот рост, хотя это также является результатом общего сокращения процентных ставок в странах ОЭСР за последние годы [Atkinson, van den Noord 2001]. Рис. 28.1 дает краткий об­зор развития государственных расходов в структуре ВВП в странах ОЭСР с 1965 по 2000 год.

В Норвегии увеличение государственных расходов также продолжилось в 1980-е гг., и только в 1991 г. Дания, Нидер-

653

ланды и Швеция продемонстрировали процент государ­ственных расходов больший, чем в Норвегии.

Наибольшее увеличение с 1980 до 1991 г. приходилось на социальное обеспечение и социальное вспомоществование, включая Национальную страховую схему, сопровождаемые расходами на образование, службы здравоохранения и на так называемые промышленно-экономические цели. В своей ито­говой речи в 1996 г. генеральный директор Банка Норвегии Хьель Стурвик, указал что «доля государственного сектора в норвежской экономике сокращалась в течение нескольких лет». В 1992 г. затраты государства составляли 55,7 % нор­вежского ВВП, но к 1995 г. их доля упала до 51,3 %. Потреб­ление государственного сектора в 1992 г. составляло 22,1 %, но в 1995 г. было уменьшено до 20,7 % [Storvik 1996]. Одна­ко, как указывалось предшественником Стурвика, Хермодом Сконландом, в течение всего XX столетия существовала тен­денция увеличения норвежских государственных расходов, превышающая увеличение валового объема производства:

«Отчасти благодаря тому, что по мере постепенного удовлетво­рения главных потребностей в пище, жилье, одежде и других элементах, финансируемых из собственных доходов каждого, спрос все более и более перемещается на такие блага, как транс­порт, образование, юридическая защита и базисное здравоохра­нение. Кроме того, мы можем оказать помощь слабым группам, и требования равенства обусловили, например, преобразова­ние здравоохранения и образования в государственные услуги, которые значительно превышают то, что можно было назвать основным минимальным стандартом» [Skanland 1993: 123].

В своей работе «Речь о социальном вопросе» (1872) Ваг­нер давал схожее объяснение роста государственного секто­ра: «Продукция государственного хозяйства, т.е. совокуп­ность благ, которые гражданин государства получает благо­даря юридической помощи и разнообразным культурным и социальным программам, обходится бедным дешевле, бо­гатым дороже» [Wagner 1872: 26].

Но в отличие от, так сказать, культурно-функционалист-ских представлений Вагнера, Сконланд соглашается с Вил-давски в том, что рост государственного сектора в современ-

ных индустриальных странах не является необходимым ре­зультатом увеличенного экономического роста и модерни­зации. Рост государственного сектора, по его мнению, про­исходит из-за политических предпочтений [Skanland 1993: 123; Wildavsky 1985: 264].

Эта точка зрения подтверждается эмпирическими резуль­татами Камерона. Отталкиваясь от сравнительного иссле­дования развития государственного сектора в восемнадцати западных индустриальных странах с 1960 по 1975 г., Каме­рон приходит к следующему выводу относительно связи между переменными «уровень и темпы увеличения объема производства» и «среднегодовой прирост фактического ВВП в 1960-1975 гг.»:

«Вопреки "закону" Вагнера темпы роста экономического богат­ства нации не способствуют расширению государственной эко­номики. Очевидно, спрос граждан на услуги и их готовность при­нять более высокие уровни налогов, или и то, и другое вместе, не способствуют эластичности дохода. Вместо этого исследова­ние подтверждает аргумент Вилдавски о том, что государствен­ная экономика вырастает, в относительном выражении, когда экономический рост скромен (В = -0,35)» [Cameron 1978:1251].

Альтернативное объяснение Камероном роста государ­ственного сектора основано на том, что он называет полити­ческими, институциональными и международными факто­рами. В табл. 28.1 с помощью многомерного регрессионного анализа Камерон демонстрирует степень связи между эти­ми независимыми переменными для восемнадцати рассмат­риваемых стран.

Из шести независимых переменных «диапазон правящих партий» и «открытость экономики» объясняют большин­ство различий в размере государственного сектора в этих во­семнадцати странах, соответствующие бета-коэффициенты: В = 0,34 и В = 0,58. Важность диапазона правящих партий разрабатывается далее в табл. 28.1, которая показывает, что в странах, где в промежутке между 1960 и 1975 гг. имелся перевес социал-демократических режимов, регистрируется более высокий процент от роста ВВП в государственном до­ходе, чем в странах, не испытывавших в течение этих пятнад-

655

654

цати лет подобной степени социал-демократического гог-подства. Из табл. 28.1 очевидно, что изменение процентного увеличения доли государственного сектора в ВВП, представ­ленное государственным доходом в период с 1960 по 1975 г., относится в основном к экономической открытости страны.

Таблица 28.1. Относительная важность экономических, финансовых, политических, институциональных и международных объяснений расширения государственного сектора

	Увеличение всех государ­ственных доходов как про­цент от ВВП, 1960-1975
	Прос­тая корре­ляция	Коэф­фи­циент регресса	Бета-коэффи­циент*
Уровень государственной эко­номики (доходы правительства как процент от ВВП), 1960	0,35	0,11 (0,46)	0,10
Среднее ежегодное процентное увеличение в фактическом ВВП, 1960-1975	-0,31	0,06 (0,09)	0,02
Процент доходов правительства, полученных из косвенных нало­гов и вкладов социального обес­печения, 1960	-0,23	-0,06	-0,12
Процент электоральной базы пра­вительства, состоящей из социал-демократических или лейборист­ских партий, 1960-1975	0,60	0,07	0,34
Процент государственных дохо­дов, полученных центральным правительством, 1960	0,21	0,08	0,17
Экспорт и импорт товаров и ус­луг в процентах от ВВП, 1960	0,78	0,13 (3,22)	0,58

Коэффициент детерминации (R²) = 0,75. R² = 0,61. * Бета-коэффициент является стандартизированным коэффициентом регрессии: [Cameron 1978: 1254].

656

Вторая эмпирическая проверка закона Вагнера, которая соединяет анализ временных рядов и кросс-секционный анализ, — это сравнительное исследование Мидтбё [Midtbo 1999] изменений доли государственного сектора в ВВП в англо-американских и Скандинавских странах, а имен­но в Канаде, Великобритании и США наряду с Данией, Норвегией и Швецией. Мидтбё рассматривает: 1) степень, до которой партийный состав правительства влияет на эко­номическую политику и макроэкономические результаты; 2) взаимосвязь между государственными расходами, нало­гообложением и экономическим ростом с 1893 до 1993 г. Он выдвигает два объяснения суммарного роста, который он наблюдает в доле государственного сектора в ВВП: вагне-рианское и кейнсианское. Первое исходит из того, что су­ществует взаимосвязь между ростом ВВП и относительным размером государственного сектора; второе утверждает, что рост в государственном секторе предшествует изменениям в ВВП и что причина этого является политической. В Скан­динавских странах антициклическая политика и социально-экономическое равенство более приемлемы, чем в англо­американских странах. В Скандинавских странах эта поли­тика традиционно одобряется левыми партиями. Главные выводы Мидтбё таковы:

1. рост государственного сектора выше, если у власти на­ ходятся левые партии, но только в больших странах с закрытой экономикой, а не в небольших странах с от­ крытой экономикой;

2. степень открытости в экономике влияет и на государ­ ственный доход, и на размер валового внутреннего про­ дукта в небольших странах, но не на рост государствен­ ных расходов в любой из стран;

3. соотношение между ростом государственного сектора и валовым внутренним продуктом является кейнсиан- ским в больших странах, вагнерианским (обоюдным) в меньших странах.

Заключение. С точки зрения Вагнера, относительно бо­лее сильный рост государственного сектора по сравнению с частным сектором в современных индустриальных стра-

657

нах объясним как следствие того, что эти страны отмечены политической культурой, основанной на христианских эти­ке и ценностях. Однако Вагнер никогда не операционали-зировал свое утверждение с целью обнаружения более кон­кретных факторов, объясняющих, как рост государствен­ного сектора со временем развивался в различных странах. Поэтому я отталкивался от двух исследований закона Ваг­нера, предпринятых с этой целью и показавших, что долго­срочные предсказания Вагнера относительно роста государ­ственной деятельности во многом должны рассматриваться как подтвержденные, но что детерминистский элемент в его рассуждениях также нельзя рассматривать как подтверж­денный опытным путем. Это приводит нас к синтезу, и мы на основе интерпретации закона Вагнера, предложенной Вилдавски, приходим к следующему выводу: рост, наблю­даемый в государственном секторе современных индустри­альных стран, является результатом политизации постоян­но увеличивающегося числа секторов, составляющих обще­ство. Это произвело институциональные изменения, а те, в свою очередь, создали новые интересы и предпочтения, которые государственная бюрократия и заинтересованные группы стремятся совместно поддерживать, если экономи­ческий рост сокращается*.