История вопроса

Теория массового общества не возникла на пустом месте. В некоторых чертах она восходит к Фукидиду, Аристотелю и другим мыслителям античности. Тема массового общества снова и снова возникает в политической философии и тео­рии государства, причем нередко — с предостережениями но поводу возникновения данного явления. В политической социологии locus classicus данной темы, вне всякого сомне­ния, является книга Корнхаузера «Политика массового об­щества» (1959).

Как показывают приведенные выше подробные цитаты, теория массового общества представляет собой комплекс­ную систему и распадается на несколько вариантов («ари­стократический», «тоталитарный», «демократический»). Корнхаузер также различает два направления критики мас­сового общества. Так, представители «аристократической школы» (например, Алексис де Токвиль и Якоб Буркхардт) считают, что если бы элиты были менее доступны и не столь подвержены влияниям, то массовых движений, подвергаю­щих опасности индивидуальную свободу, было бы меньше. С другой стороны, исследователи, принадлежащие к «демо­кратической школе» (например, Эрих Фромм), предполага­ют, что, если бы не-элиты (т. е. массы) могли вести незави­симую жизнь внутри своей группы, становясь менее подвер­женными влиянию элиты, это дало бы меньше оснований для развития подрывных (т.е. тоталитарных) движений. Корнхаузер объединяет эти два суждения, чтобы развить собственную теорию о том, какие условия способствуют расцвету антидемократических движений. Согласно Корн-хаузеру, массовое общество характеризуется легкодоступ­ными элитами и легко мобилизуемыми массами. Оба этих условия возникают из-за недостатка промежуточных, пере­ходных структур и организаций, а также дифференцирован­ных и устоявшихся норм.

390

391

Предупреждения о непредсказуемом поведении масс в по­литике часто встречаются в работах Токвиля (1805-1859) и Буркхардта (1818-1897). Первый из этих исследователей был проницательным аналитиком сильных сторон амери­канской демократии и восхищался тем, как она работает. Однако при этом в течение всей жизни он сохранял аристо­кратическое предубеждение против участия масс в полити­ке, что нашло отражение даже в такой его книге, как «Демо­кратия в Америке» (1835-1839). Буркхардт, в свою очередь, был заражен характерным для конца XIX в. пессимизмом, связанным со всеразрушающим деструктивным потенциа­лом масс.

Одно из наиболее важных предупреждений о вероятном крахе общественных структур можно найти в работах Эми­ля Дюркгейма (1858-1917) об аномии [Durkheim 1893]. Дюркгейма интересовали многие социальные проблемы, такие, как самоубийство [Durkheim 1897], преступность и развал системы нравственного воспитания. Хотя этот уче­ный предположил и показал, что девиантное поведение мо­жет быть конструктивным для общества, он, тем не менее, не смог четко определить тот момент, когда подобное пове­дение переходит в стадию морального разложения лично­сти. Необузданные силы модернизации необходимо ограни­чивать: «Если освободителем индивида должна стать некая коллективная сила в лице Государства, то она сама нуждает­ся в некоем противовесе. В качестве сдерживающего факто­ра должны выступить другие коллективные силы, т. е. ...вто­ричные группы... Именно из этого конфликта социальных сил рождаются индивидуальные свободы» [Durkheim 1958; цит. по: Kornhauser 1959: 79].

Еще более влиятельным стал проведенный Карлом Марк­сом (1818-1883) анализ процессов быстрых социальных пе­ремен и их (предполагаемого) значения для пролетаризации масс и для потенциально успешных революций, иницииро­ванных эксплуатируемыми рабочими. Если Дюркгейм был лишь неточен, то Маркс был неправ.

В работах следующего за Марксом поколения исследова­телей было достаточно много типичных для конца века ха­рактеристик масс с крайне пессимистическим подтекстом.

Это особенно относится к Франции, чьи «буржуазные» уче-иые - например, И. Тэн (1828-1893), Г. Тард (1834-1904), л более всех Г. Лебон (1841-1931) — хорошо помнили ре-иолюцию 1848 г. и особенно Коммуну 1871 г. Однако то же можно сказать и об Италии, что демонстрирует, например, Шипио Сигеле (1868-1913).

Сигеле и Тард изучали процессы имитации и распрост­ранения внутри масс. Наиболее значительным из пере­численных выше исследователей был врач Гюстав Ле-оон, чрезвычайно сведущий в антропологии, психологии м даже социологии. Его «Психология масс» (1895) оказала большое влияние на других авторов, особенно Зигмунда Фрейда и его «Неудовлетворенность культурой» (1930). Напрямую заимствованными из Лебона кажутся обшир­ные отрывки в книге Адольфа Гитлера «Моя борьба» (1925-1927). Для последнего «злое» начало в массах име-г г такие атрибуты, как женственность, гибкость, восприя-ше сердцем (а не умом), внушаемость и экстатичность. Взятые все вместе, эти свойства лучше всего проявляются и трактуются в отношении масс к лидеру, который форми­рует их и повелевает ими. То, как Гитлер и Геббельс отно­сились к массам Германии, действительно предполагает активное практическое применение этих характеристик. Термин «масса» происходит от древнееврейского слова -маца», т.е. податливое, мягкое тесто. Несмотря на всю гною проницательность, Лебон, очевидно, уступил тради­ционному сущностному определению рассматриваемого термина.

Современная критика Лебона сосредоточена на его стереотипном представлении о пассивных массах и их отношении к вождю [Hofstatter 1957]. Современная социальная психология утверждает, что люди живут группами, а не «масса­ми» или абстрактными коллективами, причем эти группы весьма мало знают друг о друге. И в этом, безусловно, за­ключается наш главный опыт повседневной жизни, несмот­ря на быстрый рост мегаполисов. Критике подвергся также культурный пессимизм авторов рубежа XIX-XX вв. Кроме mm, как отмечал Хоманс [Homans 1961], лидеры не всегда четко отделены от «масс», а точнее, они сталкиваются с по-

392

393

стоянной конкуренцией со стороны других потенциальных лидеров в борьбе за групповые цели.

Значительное влияние Лебона было в некотором смысле наиболее типично для характерного для конца века культур­ного пессимизма, который включал в себя разнообразные реакции на «восстание масс». В своей работе 1932 г. Хосе Ортега-и-Гассет высказал мысль о том, что это восстание представляет собой серьезную угрозу, прежде всего — сти­лю жизни буржуазии и ее пониманию политики. Наиболее важная мысль Ортеги-и-Гассета заключалась в том, что мас­сы стали доминировать там, где ранее было пространство для действий индивидов. Кроме этой, в его работе мало но­вых идей. Главным образом, она представляет собой журна­листский памфлет, эксплуатирующий уже известные сте­реотипы.

Чрезвычайный опыт нацистской диктатуры вызвал но­вую волну теорий массового общества. Особо важное место среди них занимают «Состояние масс: угроза бесклассового общества» (1940) Эмиля Ледерера и «Истоки тоталитариз­ма» (1951) Ханны Арендт. Да и сам Корнхаузер находился под несомненным влиянием двух главных тоталитарных диктатур XX в. В работах, которые он написал в конце 1950-х гг., предпринята попытка соединить эмпирическую социальную науку с историческими уроками предшествую­щих десятилетий. Другие аспекты массового общества ана­лизируются в таких работах, как «От Калигари до Гитлера» Зигфрида Кракауэра с разбором массовых сцен и массовых хореографических постановок в кинематографе времен Вей­марской республики, а также в классических трудах Элиаса Канетти («Массы и власть») и Дэвида Рисмана («Одинокая толпа»).

Формализация — точное определение

По мнению Корнхаузера, четкую форму теории массово­го общества придать весьма трудно. В его книге также пред­ставлено слишком много противоречивых идей. Тем не ме­нее на рис. 17.1 мы попытались уловить основную суть его аргументации.

Термины, использованные для оформления рисунка, взяты непосредственно из работ Корнхаузера [см., напр.: Kornhauser 1959: 13, 237]. Восприимчивость к влиянию и у масс, и у элит падает пропорционально укреплению со­циальных связей, т.е. связей с промежуточными организа­циями, превосходящими по размеру такие первичные орга­низации, как семья. Подобные связи также весьма сущест­венны для силы демократических институтов (которые, в свою очередь, снижают степень угрозы со стороны элит или масс в либеральном обществе). Во вступлении к своей работе Корнхаузер говорит о «плюралистических тенденци­ях» (с. 13). (Мы присоединили общие остаточные факторы к зависимым переменным данной модели. Например, пло­хая работа государственных служащих и политическая кор­рупция также угрожают силе демократических институтов.) Социальные связи слабеют под воздействием трех основ­ных факторов: резких социальных сдвигов, экономического кризиса и общего социального кризиса, являющегося ре­зультатом международной политики (например, поражения в войне). Мы уже упоминали о воздействии эффекта слабых

394

395

социальных связей на мобилизационные модели. Здесь сле­дует отметить, что словосочетание «слабые социальные свя­зи» в данном контексте отличается по смыслу от употребле­ния этого термина Грановеттером [Granovetter 1973] в его работе о системном анализе. При помощи слабо связанных социальных систем можно достичь высокоэффективной мо­билизации благодаря тому, что вкладывать средства в них легче, чем в более компактные социальные системы.

На языке формул основной аргумент рис. 17.1 можно вы­разить в следующем виде:

p(T)=f(-S,M,R)

Вероятность (р) развития тоталитарных институтов (7) снижается за счет сильных социальных связей (5), но возрас­тает за счет восприимчивости общества к массовым симво­лам (М) и массовым лидерам (R). Инструменты, которыми пользуются такие лидеры, могут быть легальными, полуле­гальными или даже нелегальными, но они неизменно вклю­чают в себя подрывные и неблагонадежные организации и/или партии. Обратите внимание, что сила демократиче­ских институтов на рис. 17.1 определяется как противостоя­щая определению зависимой переменной. Не имеет смысла разбирать здесь демократические институты (рассматри­ваемые отдельно) как негативный фактор, угрожающий ве­роятным возникновением тоталитарного режима. Это так по определению. Любое иное концептуальное осмысление будет переходить в замкнутый круг.

Всеобщность и проверяемость. Критика

Корнхаузер отдает предпочтение прямой форме из­ложения, что делает построение рис. 17.1 относительно легким. Тем не менее некоторые практические трудно­сти остаются. Теоретическая модель носит весьма общий характер (что можно расценивать и как сильную сторо­ну). Она опирается на несколько переменных величин и соединяет внутренние и внешние факторы кризиса. Таким образом, общество не представляется чем-то изо-

лированным от обстоятельств мировой политики (хотя Корнхаузер не упоминает почти ничего кроме поражения в войнах). Эта теория также логически последовательна, и, как мы уже видели, теории подобного рода соответству­ют стандартной парадигме общественных наук последних 150 лет.

Данную модель, однако, довольно легко опровергнуть. Нот хотя бы один пример: недавно проявившийся (хотя и не обязательно продолжительный) курс на «индивидуали­зацию» в домашнем хозяйстве и стиле жизни Западной Ев­ропы предполагает ослабление социальных связей. Однако II действительности вместо одних начинают работать другие связи. Следовательно, мы не наблюдаем соответствующего увеличения восприимчивости к массовым символам или ослабления демократических институтов.

Основные трудности возникают при выборе подходящих практических признаков. Здесь Корнхаузера можно крити­ковать с разных сторон, так как проведенный им отбор при­знаков не дает убедительных эмпирических результатов. Более того, в научной литературе редко можно встретить согласие относительно того, какие конкретные признаки можно ввести в оборот как правомерные для тех или иных теоретических концепций. Модели, которые учитывают структурные связи между скрытыми аспектами проблемы и явными переменными составляющими, по крайней мере, позволяют провести несколько более тщательную проверку и тем самым могут способствовать достижению консенсуса в этом вопросе. К тому же не может быть ни малейшего со­мнения в том, что в принципе теория массового общества Корнхаузера может быть использована в анализе конкрет­ных обществ. Более того, благодаря обобщающему характе­ру этой теории из нее можно вывести много промежуточных гипотез. Вдобавок ее можно адаптировать таким образом, чтобы включить в нее выводы альтернативных теоретиче-( к их направлений.

В пределах доступной интерпретации статистические данные, предоставляемые Корнхаузером, вполне достаточ­ны для пояснения его теории. Он предлагает ряд — в лучшем случае — двумерных соотношений и процентных данных,

396

397

взятых из предшествующей научной литературы. Несколь­ких примеров будет достаточно: поскольку отчуждение и враждебность можно встретить во всех слоях общества, угрозам со стороны антидемократических движений подвер­жены как элиты, так и массы. Корнхаузер отрицает сущест­вование положительного и прямого соотношения между уровнем демократизации и силой массовых движений в за­падных индустриальных обществах. Массовые движения чаще возникают в тех случаях, когда всеобщие выборы про­водятся в странах с ярко выраженной аристократической структурой элит и когда демократизация не сопровождает­ся образованием групп влияния и плюралистических цент­ров власти. Пожалуй, не существует соотношения между уровнем урбанизации внутри общества и возникновением массовых движений, если только урбанизация не проис­ходит стремительно, вызывая разрыв старых общественных связей. Аналогично не существует и соотношения между индустриализацией и успехом массовых движений, если только этот процесс не приобретает стремительный и «раз­рушительный» характер. Это происходит, когда рабочая сила в виде наемных рабочих из сельской местности вы­нуждена приходить в город на заводы и фабрики, где еще не созданы рабочие организации. Существует тесная связь между массовыми движениями и кризисами, заключаю­щаяся в том, что усиление кризиса повышает вероятность мобилизации масс. Корнхаузер также упоминает внешние факторы: чем больше унижение от поражения в войне, тем сильнее «распыление» на отдельных индивидов и выше вос­приимчивость их к массовым движениям.

Далее дается краткий обзор того, как некоторые из гипо­тез Корнхаузера выдерживают испытания практикой:

1. Демократизация и сила массовых движений в запад­ ных индустриальных обществах могут быть действительно не связаны между собой, но это в большей степени отно­ сится к условиям социальной мобилизации внутри демо­ кратий Запада, чем к уровню демократизации в этих обще­ ствах.

2. То, что рост массовых движений происходит парал­ лельно введению демократических свобод или опережает их

развитие, есть точно установленный и общепринятый факт социальной науки, что признает и сам Корнхаузер.

c) Не существует прямой зависимости между стремитель­ ной урбанизацией и возникновением массовых движений. Гигантские мегаполисы «третьего мира» со всей очевидно­ стью свидетельствуют об этом. Анализ того, как потенциаль­ ные и новоявленные представители «люмпен-пролетариата» мобилизуют ресурсы и рационально просчитывают страте­ гии выживания, обещает гораздо более адекватное объясне­ ние подобного рода зависимостей, чем утверждения Корн­ хаузера [ср., напр.: Walton, Seddon 1994].

4. Во время кризиса происходит активизация широких масс населения, но, пожалуй, найдется столько же случаев, когда ничего подобного не случается. Примером своеобраз­ ного кризисного управления может служить — с некоторы­ ми оговорками — процесс экономического регулирования в Восточной Германии, а также во многих странах Латин­ ской Америки в 1980-е гг. [ср.: Remmer 1991] или исто­ рия некоторых европейских демократий, которые смогли уцелеть в период между мировыми войнами.

5. Социальная изоляция повышает вероятность возник­ новения и роста экстремизма — таков вывод Липсета [Lipset 1960], который он неоднократно подчеркивает в своих рабо­ тах. Впрочем, даже при этих условиях нельзя недооценивать апатию и другие общественные реакции. Пожалуй, наиболее плодотворной в этом отношении является позиция Д. Рай­ та [Wright 1976], который утверждает, что социальное от­ чуждение ведет к апатии, которая, в свою очередь, приводит к понижению требований к системе, что может вызвать кри­ зис, тем самым скорее способствуя стабильности, а не под­ рывая ее.

f) Наконец, не всякое поражение в войне ведет к возрас­ тающей восприимчивости общества к массовым движе­ ниям. Например, на Западе мобилизация масс значитель­ но снизилась после вывода американских войск из Вьет­ нама.

Короче говоря, теория Корнхаузера предполагает нали­чие многих специфических условий, которые либо не упо­мянуты в его работе, либо не были проверены на практике.

Эмпирическая оценка. Заключение

Корнхаузер попытался показать, что у всех классов сни­жение социального взаимодействия ведет к повышению восприимчивости к массовым движениям (и прежде всего среди неголосующих избирателей, безработных, представи­телей низших слоев общества — всех тех, кто мало или вооб­ще не связан с промежуточными группами) и что крайности в политическом спектре часто появляются в одно и то же время. Позволю себе привести контраргумент: к примеру, со времени публикации книги Корнхаузера у нас появи­лись основания полагать, что безработных можно подразде­лить по крайней мере на три отдельных группы [ср., напр.: Rattinger 1980]. Одна из них — это группа протестного голо­сования, вторая группа — это избиратели «клиентелы», ко­торые остаются верными своей партии независимо от того, находится она у власти или нет. И третья группа действи­тельно демонстрирует некоторое отчуждение, но совсем не обязательно в такой форме, как предсказывал Корнхау­зер. Соответственно последние исследования помогли пока­зать, что несколько упрощенные заключения Корнхаузера не всегда отражают действительное положение вещей.

Джозеф Гасфилд [Gusfield 1962] предлагает иное объяс­нение экстремистскому поведению. Этот исследователь критикует плюрализм за то, что он не придает особого значе­ния нормативным и культурным основам, образующим су­щественную часть демократического политического стиля. По крайней мере в четырех случаях плюралистическая сис­тема не выполняет своих функций: 1) для групп, не участ­вующих в политическом процессе (например, чернокожее население на «сегрегированном» юге США); 2) для групп побежденного в войне населения (например, южные шта­ты после Гражданской войны в Америке); 3) когда средства массовой информации не выполняют свою роль посредника и критика разногласий между группами населения; 4) когда эта система приводит к неэффективности и кризису из-за за­бастовок и конфликтов. Гасфилд утверждает: «Неправиль­но думать, что верность промежуточным структурам гаран­тирует преданность более крупным исконным институтам

и структурам». Этот важный пункт в принципе относится ко всем субкультурам. Таким образом, плюралистическое согласие может быть достигнуто только при наличии до­статочных связей внутри культурных и социальных систем, чтобы смягчить остроту конфликта.

В поддержку подобной критики плюрализма можно при­вести мнение Э. Э. Шаттшнайдера [Schattschneider 1960], который утверждает, что хор сторонников плюрализма поет с сильным аристократическим акцентом, или вывод Мансура Олсона [Olson 1965], который указывает на стра­тегическое преимущество мобилизации малых и прочно установившихся социальных групп. Сюда же можно отне­сти работы Питера Бахраха и Мортона Бараца [Bachrach, Baratz 1962], которые указали на значимость некоторых «несущественных» вопросов, иными словами — на то, что общественное влияние подразумевает способность дикто­вать политическую повестку дня и препятствовать внесе­нию в нее определенных вопросов. В действительности эти якобы «несущественные» вопросы — проблемные темы, на которые сильные группы всегда накладывают вето.

Далее в своей критике Гасфилд выдвигает еще один ар­гумент. Массовое общество ведет скорее к плюрализму, чем краху, так как взаимное общение классов, бюрократизация и т.п. способствуют большему равенству, ведущему к раз­витию демократических норм. Вместо признания того, что массовое общество ослабляет установленные ранее связи, он подчеркивает интеграционный потенциал такого общества. Массовое общество стремится к прямому контакту с супра-локальными институтами и распространяет массовую куль­туру с помощью средств массовой коммуникации и системы массового потребления. Это увеличивает вероятность ши­рокого и стабильного консенсуса, способного противосто­ять экстремизму. Таким образом, массовое общество может даже улучшить наше понимание демократических процедур в целом и ограничить напряженность социальных конфлик­тов, которые возникают в обществе во время социальных сдвигов, затрагивающих различные слои населения. Мож­но даже сказать, что массовое общество скорее укрепля­ет, чем ослабляет связи между различными социальными

400

401

группами. По мнению Гасфилда, положительные аспекты массового общества становятся важны, когда мы признаем, что массовые движения являются чем-то большим, чем тер­мины, которые мы используем, чтобы охарактеризовать их (например, «класс» или «религиозные верования»). В этих условиях снижается вероятность появления экстремист­ских движений, которые чаще всего возникают в условиях изолированности от общества. «В современных обществах можно ожидать проявлений экстремизма в политике в ка­честве ответа на новые вызовы тех слоев, которые больше других пострадали от перехода к массовому обществу и ока­зались изолированы от его институтов» [Gusfield 1962].

Гасфилд главным образом озабочен тем, чтобы защи­тить массовое общество от его критиков. С другой стороны, Корнхаузер видит пользу своей теории в том, что теория массового общества может объяснить экстремистское поли­тическое поведение во время кризисов, в то время как кон­цепция «классовой политики» может вскрыть механизмы лишь текущей политической деятельности.

Как и другие авторы [ср.: Heberle 1963], Морис Пинар об­ратил внимание на то, что не только отдельные индивиды, но и общественные организации могут быть изолированы от доминантных путей развития внутри общества. В этом случае организации не смогут выполнять функции, для ко­торых они были созданы, а именно ослаблять или подавлять политический радикализм. По очевидной аналогии с теори­ей мобилизации ресурсов, они могут служить приводными ремнями для раскрутки политического радикализма [ Pinard 1971:179-219]:

«Если напряжение будет достаточно сильным и всеохватываю­щим, изолированные группы будут стремиться к повышению активности. Более того, при этом либо конформистские груп­пы постараются перейти с позиций сдерживания на более ней­тральные или даже на мобилизационные позиции, либо их члены будут стараться избежать сдерживающего воздействия своих групп. С одной стороны, их коммуникативная роль ока­зывается полностью задействованной. До того момента, пока преобладает именно такое соотношение сил, я бы прогнозиро­вал, что объединенные индивиды и плюралистические сообще-

402

ства будут более склонны к общественным и политическим движениям, чем отдельные люди или массовые общества. Этот прогноз, однако, противоречит тому, который давали предста­вители теории масс.

С другой стороны, если напряжение не будет серьезным и все­объемлющим, сдерживающее влияние возобладает над моби­лизующим и коммуникативный эффект будет слабым, так как нужда в новом движении отпадет. В этих условиях любое но­вое общественное движение, если таковое возникнет, будет безусловно слабым. Но при условии, что ему удастся при­влечь некоторое количество людей, базовый принцип теории масс останется неизменным: чем ниже уровень интеграции, тем выше тяга к созданию общественных движений. Следова­тельно, до этого момента теория массового общества выглядит логичной, но — как это ни парадоксально — только тогда, ког­да напряжение незначительно, т.е. когда успех движения изна­чально весьма проблематичен» [Pinard 1971: 194].

Наиболее важный пункт выдвигаемой Пинаром критики теории массового общества заключается в проведенном им анализе того, как промежуточные организации влияют на мо­билизацию, коммуникацию и сдерживание. На рис. 17.2 по­казан обратный порядок V-образных соотношений, на кото­рые ссылается Пинар.

403

До тех пор пока уровень напряженности в обществе остает­ся слабым или средним, промежуточные организации оказы­вают сдерживающее влияние на индивидов. Подобные орга­низации будут оказывать наибольшее влияние на тех людей, которые находятся на «оптимальном» уровне напряженно­сти (t — поворотная точка), а затем, с ростом напряженно­сти, их влияние уменьшается. (Здесь могут возникнуть даже взрывные тенденции - как только будут превышены некие пороговые величины и/или начнутся стремительные пере­мены, ср. ниже). Итак, по-настоящему решающим фактором является уровень напряжения, а не промежуточные органи­зации или иные структуры общества как таковые.

Этот тезис подтверждается поражением демократии в Веймарской республике в Германии в результате деятель­ности национал-социалистических и коммунистических ор­ганизаций. Кстати, Корнхаузер не может объяснить, почему к власти пришли именно национал-социалисты, а не комму­нисты. При этом в условиях «Великой депрессии» наблю­далось падение интереса к умеренным демократическим партиям и движениям, что создало определенный полити­ческий вакуум, который способствовал появлению новой политической структуры [Tarrow 1994]. Среди основных черт этого эпизода немецкой истории Тарроу называет рас­кол внутри элиты, недостаточность репрессий со стороны правительства и неустойчивость предпочтений избирате­лей. В подобной ситуации не только отдельные индивиды, но даже целые промежуточные структуры меняли свою по­литическую ориентацию - достаточно упомянуть аграрную партию Шлезвиг-Гольштейна, которая в полном составе перешла на сторону НСДАП [Heberle 1963].

Будучи исключительно харизматическим лидером, Гит­лер, чтобы прорваться к власти, применил хитроумную двунаправленную стратегию. Одна стратегия предполагала захват власти легальным способом, в то время как другая -использование террора в качестве противозаконного ору­дия. При этом Гитлер объяснял столь активное использова­ние террора как самозащиту от коммунистической угрозы, создавая таким образом новые массовые объединения ско­рее с крайне правыми, чем с крайне левыми политическими

404

силами. Эрнст Блок метко резюмировал практический опыт нацистской партии еще до того, как она пришла к власти: «Манера говорить у нацистов была лживая, однако они раз­говаривали непосредственно с людьми, в то время как ком­мунисты говорили правду, но рассуждали об отвлеченных "вещах"». В Веймарской республике сложилась ситуация, в которой партии обслуживали интересы определенных групп, что весьма затрудняло политические компромиссы как внутри одной партии, так и с другими политическими силами. Это делало республику весьма уязвимой.

Напротив, современные партии Германии, такие, как христианские демократы (ХДС) или социал-демократы (СДПГ), имеют широкую социальную базу, что делает по­иск компромиссов внутренне необходимым. Это бывает за­частую нелегко, но помогает создавать менее уязвимые пра­вительственные коалиции. В Веймарской республике было явно недостаточно внутрипартийных политических и со­циальных связей [Hagtvet 1980: 78-99, 104], что позволи­ло Гитлеру провести процесс приобщения нации к господ­ствующей идеологии (Gleichschaltung), изолируя промежу­точные организации одну за другой. Он начал с устранения левых, а затем продолжил в том же духе, поймав в ловушку центристов и правых.

Чтобы проиллюстрировать значение промежуточных групп в качестве «защиты» против тоталитарных движений, мы используем схему, приведенную на рис. 17.3. Внутри по­литической системы различаются лояльные, нелояльные и оппозиционные группы как среди населения в целом, так и в промежуточных организациях.

При рассмотрении положения 1 (общая стабильность) и положения 4 (кризис/хаос) не возникает трудностей. По­ложение 2 представляет вероятность политической неста­бильности, когда влияние промежуточных «лояльных» групп имеет значение. Примером этого могут служить события мая 1968 г. во Франции, когда большие группы населения, в особенности рабочие и студенты, активно протестовали в течение короткого периода. Эти протесты не приняли затяжного характера, потому что промежу­точные организации, такие, как Коммунистический союз

405

(CGT) и Коммунистическая партия (PCF), которые мог­ли бы сыграть роль «приводного ремня» для диссидентов, остались верны демократическим принципам и не поддер­жали протестующих (другие трактовки см.: [Zimmermann 1983: 231-232]). Положение 3 не представляет никакой угрозы стабильности при условии, что большинство насе­ления остается лояльным.

	Лояльность более широких слоев населения политической системе
Лояльность организаций/групп по­литической системе		+	-
	+	1	2
	-	3	4

Рис. 173. Типология кризисных ситуаций + — условие удовлетворяется; - — условие не удовлетворяется.

Заключение. Корнхаузер говорит о демократии следую­щее: «Итак, либеральная демократия требует широкого участия в отборе лидеров, а также высокой степени саморе­гулирующейся деятельности со стороны не-элит. Она также предполагает конкуренцию между фактическими и предпо­лагаемыми лидерами, а также значительную самостоятель­ность тех, кто завоевывает лидерские позиции» [Kornhauser 1959: 230].

Осуществленный Корнхаузером синтез типа мышления и социологического научного анализа, распространенных на момент выхода его работы, оказался весьма плодотвор­ным, но дальнейшие исследования позволили нам продви­нуться дальше его упрощенческих формулировок. Введенное Георгом Зиммелем [Simmel 1908] понятие «перекрестных» (а не полностью преобладающих) общественных расколов оказалось гораздо более плодотворным, чем любая из идей Корнхаузера, однако в книге последнего это понятие даже не упомянуто. Благодаря Зиммелю и другим специалистам по теории групп, особенно из лагеря сторонников «социаль­ных движений», особенности и механизмы рассматриваемых

406

промежуточных связей стали более понятными, чем раньше. Корнхаузер с готовностью подписывается под объяснениями, которые предполагают наличие недостающих звеньев, одна­ко он никогда не берет в расчет более сильный с логической точки зрения аргумент, который показывает, как происходит мобилизация ресурсов в условиях сравнительно менее дра­матичных видов протестных действий.

Нацистское движение и коммунистические режимы XX в. дают исторические примеры широкой теоретиче­ской позиции Корнхаузера. Впрочем, реальные причинно-следственные процессы являются гораздо более сложными, чем их себе представлял Корнхаузер, а в некоторых случаях даже противоречат его основным аргументам. Шиитская ре­волюция 1980 г. в Иране укладывается в рамки его анализа, хотя и здесь требуются существенные поправки к теории. Подход Корнхаузера в данном случае вновь оказывается слишком общим и несколько устаревшим. Стоит упомянуть лишь несколько недостающих звеньев: провал шахской про­граммы модернизации, слабо организованная сеть оппози­ционных сил, коллапс репрессивных органов и недостаток политической институционализации (ср.: [Huntington 1968: 88], где Хантингтон сам отмечает сходство между своим ана­лизом и анализом Корнхаузера).

Волна жестокости на почве ксенофобии в Восточной Гер­мании в 1992-1993 гг. (которая была выше из расчета по­казателей на душу населения, чем в Западной Германии) является еще одним примером, когда теория Корнхаузера может привести к противоречивым выводам. Совершенно очевидно, что промежуточные структуры здесь рухнули, однако также очевидно, что государственный репрессивный аппарат (полиция, судебная система и политики) не смог адекватно отреагировать на подобные погромы. Более тща­тельное расследование, однако, показывает, что погромщи­ки, врывавшиеся в заведения, в которых проживали бежен­цы и иностранцы, пользовались существенной поддерж­кой в различных слоях местных сообществ. Большая часть нападений была совершена в средних по размеру городах, а не в районах «массовой застройки» мегаполисов. В этом случае может оказаться, что правы и Корнхаузер, и Пинар,

407

однако при другом развитии событий это возможно только при точно определенных условиях.

В общем и целом, своей публикацией «Политики мас­сового общества» 45 лет назад Корнхаузер поднял важную проблему. Сегодня исследуемые вопросы можно поставить более определенно, но это означает, что и ответы окажутся более сложными. Липсет [Lipset 1993, первое издание — 1959] убедительно доказывал, что благосостояние является важной предпосылкой стабильной демократии. Корнхау­зер, напротив, в качестве основы демократии подчеркивал важность социальной организации. Падение Веймарской Республики в Германии, которая была одной из богатейших ^с^ран мира даже во время «Великой депрессии», подтверж­дает значение довода Корнхаузера. Тот факт, что его поло­жения нуждаются в уточнениях, не умаляет общего значе­ния теории массового общества. Первый шаг в поиске наи­более точных ответов — это постановка уместных, смелых ^и важных вопросов.