Мир ценностей

Перед человеком — целый океан культурных ценностей, созданных всемирной историей, а также несметные ценности природы, которыми он постоянно пользуется и наслаждается в меру своей одаренности, образованности и воспитанности.

Что же такое «ценность» и как это понятие соотносится с понятием культуры? Выше уже говорилось, что отличительным свойством культуры, доставляющим само существо этого понятия, его специфику, является нераздельная связь культуры и человека: ценностное отношение возможно только там, где реально присутствует человек, являющийся носителем и субъектом ценностного отношения. Функциональные сферы распространения понятий «культура» и «ценность» совпадают: там, где возникает ценностное отношение, там, следовательно, проявился тот или иной, позитивный или негативный культурный процесс.

Как можно философски определить понятие ценности? Ценность — это факт культуры, и она социальна по своей сути. Далее, это функциональный и при этом непременно объектно-субъектный феномен. Сами по себе вещи, события в их безотносительности к человеку, к жизни социума не существуют в «категориях ценностей». Это относится не только к очеловеченной природе, то есть ко всему массиву цивилизации, но даже к небесным светилам.

Понятие ценности соотносительно с такими понятиями, как «значимость», «полезность» или «вредность». Значимость характеризует степень интенсивности, напряженности ценностного отношения — что-то нас трогает больше, что-то меньше, что-то оставляет нас безразлично спокойными. Полезность может носить чисто утилитарный характер. Ею могут характеризоваться материальные и духовные ценности: одежда, кров, орудия труда,

554

знания, умения и т. п. Вредность — это негативное ценностное отношение. Об истине мы говорим как о познавательной ценности, которая приносит огромную пользу людям, а может быть употреблена и во зло. За нее не только вознаграждают, но и сжигают на кострах и ссылают на каторгу.

Огромный пласт из этих культурных ценностей и вообще существенную форму их выражения составляет всепроникающая система символов. Символы — это закодированные в данной культуре безусловные ценностные феномены. Особое место занимают эстетические ценности.

Стержнем культурных ценностей, объединяющим их воедино, является гуманистическое понятие нравственности, без которого все виды ценностей потеряли бы всякий (кроме грубо потребительского) смысл. Нравственный императив придает ценностным ощущениям стимул к деятельному выражению, имеющему едино понимаемую цель, и обеспечивает их духовной энергией, без которой не было бы самой культуры.

Культура и природа

Проблема соотношения природного и культурного состоит в том, что между ними невозможно провести четкой границы; культура составляет сущностное свойство человека, а человек включает в себя не только культурное, но и природное измерение. В человеке природное и культурное слиты в единое целое, и сложившиеся между ними отношения настолько сложны, что они до сих пор не могут считаться до конца осознанными.

Если попытаться сконцентрировать проблему в одном четко поставленном вопросе, то он будет звучать примерно так: что сильнее в человеке — его природный или культурный момент и какова (позитивная или негативная) оценка того влияния, которое оказывает на него культура? Вопрос этот исторически решался по-разному.

Для мифологического мышления, в котором природное и культурное еще не противополагалось, этой дилеммы не существовало. Для античности, наследовавшей ту гармонию между телесным и культурным, которая сложилась в мифологическом мироощущении, культурное начало в человеке при всем осознании его значимости продолжало оставаться все же вторичным бытием по сравнению с природным началом. Материальный космос, противостоящий человеку, мыслился как абсолютное совершенство в отличие от порой несовершенной человеческой телесности, которая не всегда отвечает идеальным требованиям; поэтому культура для древнего грека — это то средство, с помощью которого можно довести свое телесное состояние (которое включает в себя и интеллектуальные потенции) до того уровня совершенства, которым изначально обладает мир при-

555

роды. В средневековье, напротив, культурное стало пониматься не как средство облагораживания телесного, но как самоцель, причем телесно-природное ставилось настолько ниже культурного, что фактически превратилось в символ зла, противоборствующего культурной эволюции человеческого духа (концепция первородного греха). Реабилитация природного момента человеческой личности началась в эпоху Возрождения, однако почти тысячелетнее господство идеи внеприродной духовности не могло не сказаться на том обстоятельстве, что восстановленная в своих правах природа начала активно противопоставлять себя культуре, видя в последней источник всех социальных и психологических неурядиц в общественной жизни. Такая апология натурализма, в свою очередь, вызвала ответную реакцию со стороны защитников идеи чисто культурного прогресса. Взаимный конфликт мог доходить до того, что культурное и природное начинало мыслиться как полностью оторванное друг от друга, при этом одно из них считалось искусственным и ложным, другое — единственно естественным для человека и потому истинным. В наиболее отчетливом виде этот конфликт отразился в дискуссии между просветителями и Ж. Ж. Руссо. Для просветительского мышления все зло мира и все человеческие пороки проистекают из природной натуры человека, которую поэтому необходимо «окультурить» посредством образования и воспитания, без чего, то есть вне этой цивилизаторской «упаковки», природа человека представляет собой чистейший образец самого непосредственного, заложенного природой эгоизма. Естественно поэтому, что весь пафос просветительского мышления был направлен прежде всего на социально-политическое усовершенствование общества, которое «само собой» приведет к победе в человеке культурного начала над исходно порочным природным. Для руссоистской же традиции, наоборот, природная натура человека содержит в себе максимум совершенных потенций и только ложная культура с ее необдуманным нагромождением образовательных программ по просветительскому рецепту, всевозможные, поддерживаемые государством социальные условности и ложные идеалы способны извратить и на деле извращают это исходное природное совершенство человека. Руссо звал «назад, к природе», к естественному и гармоничному в своей естественности человеку.

Таковы крайние позиции в их кратком изложении. Вопрос этот настолько сложен и существен, что до сих пор вызывает самые острые дискуссии. Современные сторонники просветительства нередко разочаровываются в абстрактных политических рецептах улучшения общественной жизни, начиная «подозревать» человеческую природу, не дающую осуществиться

556

идеальным задумкам политических реформаторов, не только в изначальной склонности ко злу, но и в принципиальной неподвластности никаким культурным «лекарствам». Такое разочарование, получившее название «культурпессимизма», опустошало душу не только либеральной интеллигенции буржуазного общества, с удивлением удостоверяющейся в том, что принятие той или иной реформы отнюдь не приводит к ожидаемому очищению нравов. Некоторые теоретики, столкнувшись со сложностями реального воплощения социализма, также начинали упрекать человеческую натуру в непреодолимом биологическом несовершенстве.

Конечно, здесь сразу же должна была бы возникнуть и альтернативная идея: а не виновата ли сама культурная программа, сами политические реформы, не получившие достаточной разработанности и детального продумывания? Во всяком случае, если в конце XVIII в. возможности разума и просветительской культурной деятельности котировались как панацея от всех бед, то начиная с конца XIX в. и на протяжении всего XX в. к просветительским культурным рецептам стали относиться не только с сомнением, но и с опасением.

Вместе с тем пессимизм в отношении человеческой природы не может надолго подчинить себе общественное сознание, в котором обязательно так или иначе должно восторжествовать светлое начало. Ни одно жизнеспособное общество не культивирует долгое время идею изначальной и неискоренимой ущербности человеческой натуры. Критический пафос пессимистов начинает обращаться уже не на человека, но на культуру, внутри которой и ищутся истоки трагических неудач истории, таких, как, например, буквально ошеломившее всех явление фашизма. Философы начали пристально вглядываться в культуру: не в ней ли самой причина мрачных метаморфоз XX в. Сформировались самые различные варианты критического отношения к современным культурным нововведениям. Так, одни из философов отрицают лишь последние два века в развитии европейской культуры, которые принесли с собой не только засилье бездушного рационализма, но и такое, с их точки зрения, антикультурное, то есть ведущее к гибели культуры, явление, как «брак между наукой и революцией». По их мнению, преодолеть этот кризис культуры можно лишь возвратом к истинной культуре христианства. Другие философы идут еще дальше и обвиняют в современном культурном кризисе последние 20 веков, то есть считают виновником постепенной культурной деградации христианство. С их точки зрения, необходимо вернуться к «индоевропейским корням» европейской культуры, замутненным властолюбивыми философами, начиная с Сократа.

557

Здесь уже чувствуется отзвук идей Руссо, звавшего к естественному человеку прошлого. Однако руссоизм, так же как и просветительство, тоже претерпел в XX в. существенные изменения. Если последователей буржуазного просветительства смутили мрачные политические события XX в., то последователей ортодоксального руссоизма смутили, наоборот, оптимистические факты истории, такие, как быстрое развитие под влиянием различных идеологий тех стран, которые еще каких-то сто лет назад находились на самой низкой ступени социально-экономического прогресса. Полное неверие руссоистов в возможности культурного просветительства и политических нововведений под давлением неоспоримых фактов сменилось на принципиальное допущение этой возможности, с той, правда, существенной оговоркой, что предлагаемая обществом социально-политическая программа культурного перерождения человека не будет противоречить неким изначальным качествам его природы. Это с виду, казалось бы, незначительное требование имеет тем не менее серьезные политические последствия. Так, стоит только признать в качестве исходного (а значит, священного) качества человека его индивидуалистические устремления и признать их единственно благотворными (а в этом — существо буржуазной идеологии), как сразу же любая социалистическая программа с ее идеей коллективизма начнет представляться не только как утопически надуманная и потому несбыточная, но даже более того — как насилующая человеческое естество.

Культура, человек и природа — эта триада понятий не сходит со страниц философской литературы. Говорить о каком-либо абсолютном решении этого вопроса было бы несерьезным и наивным делом, однако история развития этой тематики все же дает возможность установить явно ошибочные тенденции. При абсолютном противопоставлении культуры и природы человека нередко возникают внешне утопически благодушные, а по существу прямо опасные политические устремления; при их отождествлении культура теряет всякую самостоятельность и превращается в простой атрибут природы. Человек при этом может упрощенно мыслиться то как сугубо культурный, то как сугубо природный феномен; он то сознательно и рационально управляет культурным процессом, то превращается в его бессознательный и пассивный объект, в игрушку анонимных символических структур того или иного типа культуры.