и акцентирование роли авторского пересозда­ющего начала. Отсутствие в романах Ю. Тынянова традиционных ат­рибутов исторического романа (развернутых описаний бытовых, куль­турных, политических и других фактов эпохи) является, на наш взгляд, своеобразным «минус-приемом» (термин Ю. М. Лотмана) по отно­шению к читательским ожиданиям, ориентированным на жанровую традицию

Рассмотренная нами тенденция, определившая вектор осмысле­ния проблемы достоверности документа в творчестве Д. С. Мережков­ского, М. А. Алданова, Ю. Н. Тынянова, отнюдь не означает отказа от изучения исторических источников ни историками, ни писателями. Как бы ни менялись состав, формы работы с документами, функции, отводимые им в структуре художественного текста, именно их присут­ствие и взаимодействие с вымышленными элементами повествования является источником жанровой энергии, создает необходимое для ис­торического романа динамическое напряжение. В тех же случаях, ког­да оно исчезает, романы выходят из-под «юрисдикции» историческо­го жанра. Пограничным случаем являются постмодернистские тексты 1990–2010-х годов, в которых осознание нарративного характера исто­рических документов определяет условия игры автора с читателем.

Но при всех трансформациях представления о природе историче­ского познания, которыми отмечено XX столетие, опора на документ продолжает оставаться одной из основных составляющих труда исто­рического романиста, в частности создающего философско-историче­ские повествования.

Проведенный нами анализ романов А. Платонова, М. Булгако­ва, М. Алданова позволил выявить ведущийся в литературе 1920– 1930-х годов «диалог» c трилогиями Д. Мережковского «Христос и Ан­тихрист» и «Царство Зверя».

Историософский роман конца XIX – начала XX века стал формой выражения определенного взгляда на мир. Его специфика состоит в со­средоточенности автора-повествователя на вопросах смысла истории, пути России, ее будущего, постигаемых в векторе конечных судеб человечества. Это был ответ художественно-философской мысли, раз­вивающейся в русле эстетики и поэтики символизма, на утрату совре­менным человеком и – шире – человечеством метафизического плана бытия. Реакцией на смысловое зияние, с трагической очевидностью обнажившееся в мире без Бога, явился не отказ от «вечных истин», не утверждение их относительности, а поиск новых связей с христи­анством, понятым как «вечно растущая истина» (Д. С. Мережковский).

Тип личности, столь остро очерченный П. Флоренским, многооб­разно явлен в творчестве Мережковского-художника в образах героев и автора-повествователя. Как это ни парадоксально, но с точки зре­ния романных возможностей подобная позиция персонажей и автора в историософском романе – свидетельство верности избранному жан­ру. Для романа, являющегося жанром секуляризованной литературы, имеющего свои экзистенциальные границы, возможно лишь приближе­ние героя к истине. Как убедительно пишет Л. Е. Герасимова, «роман не дает выхода в качественно новую действительность человеческо­го сознания <…> гениально показывая заблуждения, ошибки, разры­вы сознания, роман останавливается перед кризисом и прозрением»5. По мнению исследователя, романисту не дано заглянуть за границу, за которой совершается коренное преображение человека «через стя­жание благодати Святого Духа, преображающей естество <…> Рома­нист, даже если бы стремился заглянуть за эту границу, связан вымыс­лом, конвенцией жанра; объект вступает в противоречие с методом. Истину выдумать нельзя»6. В качестве высшего этапа самосознания для «демоничного» (Д. Лукач) романного индивида «возможно лишь <…> глубочайшее и интенсивное озарение, открывающее человеку