Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
взятых из современной мемуарной литературы, из обращавшихся в то
время анекдотов, сплетен, шуток и стихотворений»20превращает, по
мнению А. Корнилова, роман «Александр Первый» в маргинальное
явление, чрезвычайно приближенное, «по крайней мере по внешности,
к типу художественно написанных монографий»21.
Думается, что, выражая таким образом свой взгляд на трилогию
«Царство Зверя», автор статьи стремился зафиксировать вектор худо-
жественно-исторических исканий писателя, то новое, что отличало его
произведения от признанной классики жанра – романа Л. Н. Толстого
«Война и мир», характеристикой которого исследователь начинает ана-
лиз творчества своего современника.
Показательно, что и для Д. С. Мережковского толстовский романэпопея – важная точка отсчета при определении собственных жанровых позиций, однако не эталон, не образец, напротив, объект полемики. Историческая сторона произведения вызывала у него ряд недоуменных вопросов. Высказывая глубокие и в ряде случаев весьма проницательные суждения о творчестве великих предшественников, автор книги «Л. Толстой и Достоевский» (1900–1902) не только исследовал художественные особенности их текстов, но и формулировал собственные
эстетические принципы.
Среди требований, предъявляемых Д. С. Мережковским к жанру
исторического романа, историчность повествования занимает едва ли
не ведущее место. Оценивая с этой точки зрения «Войну и мир», он
обнаруживает в знаменитом романе-эпопее отсутствие «восторга дали»:
«Все нерусское и несовременное ему не то что враждебно, а просто –
чуждо, непонятно, нелюбопытно. Творец “Войны и мира”, произведения желающего быть историческим (выделено нами. – Т. Д.), может
быть, умом признает и даже отчасти знает историю, но сердцем никогда ее не чувствовал, никогда не проникал или не старался, не удостаивал проникнуть во внутреннюю, духовную жизнь других веков и народов»22.
Задавая вопрос «о том, в какой именно мере “Война и мир” – роман
прежде и после всего исторический – действительно историчен?», писатель в качестве критериев оценки использует такие понятия, как харак-
терные черты эпохи, историческая окраска, дух истории, воздух века,
запах времени, причем, по мнению Д. С. Мережковского, «эта окраска,
изящного компилирования <…>» (Корнилов А. Исторический роман Д. С. Мережковского
«Александр I». С. 200).
20
Корнилов А. Исторический роман Д. С. Мережковского «Александр I». С. 190.
21
Там же. С. 184.
22
Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский // Полное собрание сочинений. Т. IX.
С. 119.
251
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
особенный отблескисторического часа отражается не только на великом,
но и на малом <…> не только в изреченияхмудрецов и подвигахгероев,
но и в модном покрое платья, в устройстве женского головного убора,
в каждой мелочи домашней утвари»23.
Среди претензий Мережковского к автору «Войны и мира» – «скудость не только исторической, но и вообще культурно-бытовой окраски
в его произведениях. Так называемые “вещи”, смиренные и безмолвные
спутники человеческой жизни, неодушевленные, но легко одушевляющиеся, отражающие образ человеческий, у Л. Толстого не живут, не действуют»24.
Безусловно, в основе спора писателя XX века с великим предшественником лежит не только разное понимание жанра исторического романа, нои несходствов трактовкечеловеческойличности. В толстовской
концепции личности превалирует, по Мережковскому, стихийное, природное начало: «Все надстроенное человеком над природою, все культурное – для него только условное, только искусственное и, следовательно, лживое, нелюбопытное, незначительное»25. Толстой является,
по мнению автора книги «Л. Толстой и Достоевский», несравненным
художникомв передачетелесного облика, внешних и внутренних состояний действующих лиц, в изображении «душевного человека»: «По мере
удаления от этого средоточия свет слабеет, так что мы все с меньшею
и меньшею ясностью различаем их одежды, подробности их домашнего быта, внутреннюю обстановку их жилищ, уличную жизнь тех городов, в которых они обитают, и, наконец, всего менее ту умственную
и нравственную атмосферу, тот культурно-исторический воздух, который образуется не только всем истинным, вечным, но и предрассудочным, условным, искусственным, что свойственно каждому времени»26.
То, что герои толстовских произведений не читают книг, что мы не можем определить, кто из писателей повлиял на их характер, кто им больше нравится – Лермонтов или Пушкин, Тютчев или Баратынский, – относится, по мнению Мережковского, к недостаткам его исторического
повествования.
Для Д. С. Мережковского современный человек – человек культуры: «А ведь в действительности душа современного человека не только
в отвлеченных мыслях, но и в самых жизненных чувствах своих состоит из бесчисленных влияний, наслоений, наваждений прошлых веков
23
Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский // Полное собрание сочинений. Т. Х.
С. 29.
24
Там же. С. 33.
25
Там же. С. 35.
26
Там же. Т. IX. С. 34.
252
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
и культур. Кто из нас не живет двумя жизнями – действительною и отраженною? Исследователь души современных людей не может безнаказанно пренебрегать этою связью двух жизней. Л. Толстой пренебрег ею
<…>»27(выделено автором. – Т. Д.).
Насыщая художественную ткань своих произведений историческими документами, деталями быта, афоризмами, шуткамизнаменитых людей эпохи, поэтическими строфами, цитатами из модных книг, реминисценциями, парафразами неопубликованных, но бывших на слуху произведений, автор трилогии «Царство Зверя» стремится к воссозданию
атмосферы времени, к достижению столь ценимой им историчности.
Думается, что интуитивно писатель чувствовал необходимость
уравновесить условность символических образов полнотой изображения времени в культурно-историческом измерении. Однако бросается
в глаза не только количественная избыточность, но и необычный
для отечественной ретроспективной прозы качественный состав
материалов, характеризующих атмосферу времени. Эпоху первой
четверти XIX века на равных правах представляют исторические
документы и разнообразные явления искусства. Художник стремится
вызвать у читателя чувство узнавания через подключение к текстам,
являющимся своеобразными эмблемами времени, cреди которых
«Бедная Лиза» Н. Карамзина, «Людмила» и «Светлана» В. Жуковского,
басни И. Крылова, поэзия А. Пушкина, «Горе от ума» А. Грибоедова
и др.
При внимательном чтении трилогии обнаруживаются и другие
«странности», заставляющие усомниться в конкретно-историческом
характере повествования, – повышенная лиричность тона, обусловленная уникальной близостью автора и исторических персонажей,
сложная временная структура, включающая не только историческую,
но и мифологическую составляющую, и др. Недоумений столь много,
что невольно возникает желание переадресовать Д. С. Мережковскому
вопрос, остро поставленный им по отношению к «Войне и миру»:
в какой мере трилогия «Царство Зверя» действительно исторична?
Дискуссия, развернувшаяся в начале 1910-х годов вокруг романа
«Александр Первый», выявила не только несовпадение ожиданий крити-
ки (ориентированной на пушкинскую и толстовскую традицию) и авторских решений, но и безусловную парадоксальность созданного Д. С. Ме-
режковским типа исторического повествования.
Историк С. Мельгунов, споря с А. Корниловым, с возмущением
писал о том, что «признание за романом Мережковского исторической
27
Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский // Полное собрание сочинений. Т. IX.
С. 34.
253
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
подлинности <…> это какое-то глубочайшее заблуждение»28. По его
мнению, у Мережковского «история принесена в жертву специфиче-
ской публицистике. Это вовсе не значит только, что Мережковский односторонне подобрал факты, это значит и то, что некоторые факты искажены, а другие измышлены. В сущности на исторической канве, т. е.
на внешнем фоне нашего прошлого, расшиты цветы публицистики Мережковского (выделено нами. – Т. Д.) – этим и определяется значение
исторического романа “Александр I”»29.
Не разделяя негативного пафоса статьи и позиции С. Мельгунова
в понимании задач и возможностей жанра исторического романа, отдадим должное его наблюдательности. Действительно, как это ни странно,
в трилогии «Царство Зверя», отмеченной чрезвычайно высокой степенью документированности повествования, явственно звучит голос автора с его максимализмом требований в постижении смысла истории, духом современного беспокойства, излюбленными религиозно-философскими идеями и образами. Эффект авторского присутствия в тексте романа давал основание одному из рецензентов утверждать, что в «Александре Первом» отражается «не столько лик жизни, сколько <…> нервный лик творца <…> имеющего дело более, чем с миром внешним,
с глубинами своей мысли и души <…>»30.
Возникает естественный вопрос: для чего Мережковскому понадобилось обращение к прошлому, если его целью является осмысление
будущего? И не менее важный – каковы познавательные возможности
параболического повествования, созданного художником? Каким образом удается писателю придать исповедальный характер произведению,
фабула которого подчинена ходу реальных событий, а героями являются
известные исторические личности?
Ответы на эти и многие другие вопросы лежат, на наш взгляд, в области жанрово-стилевых исканий эпохи, получивших в творчестве писателя оригинальное преломление.
4.3. «Свидетель истории»: сюжетно-повествовательная роль
Валериана Голицына в романах «Александр Первый»
и «14 декабря»
С точки зрения особенностей работы писателя с историческими ис-
точниками и роли реального персонажа в структуре повествования осо-
28
Мельгунов С. П. Роман Мережковского «Александр I» // Голос минувшего. 1914. № 12.
С. 43.
29
Там же. С. 48.
30
Голиков В. В. Лики авторов и лики жизни // Вестник знания. 1913. № 1. С. 128.
254
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
бый интерес представляет Валериан Голицын. Среди литературоведов,
обративших внимание на образ В. Голицына, доминирует представление, что в структуре романов «Александр Первый» и «14 декабря» он
выполняет функции вымышленного (Е. А. Антонова), не исторического
персонажа (А. Н. Михин), подобно центральным героям произведений
В. Скотта и А. Пушкина, выступающим в роли очевидцев исторически
значимыхсобытий. Основанием для такого утверждения является кардинальная трансформация Д. С. Мережковским биографии исторического
прототипа – князя Валериана Михайловича Голицына – при переводе
его в романный персонаж, действительно имеющая место в произведениях. Но можно ли на этом основании отрицать значимость для автора
соотнесенности героя с реально-исторической личностью?
А. Н. Михин, признавая В. Голицына вторым после Александра I
«важнейшим персонажем» романа «Александр Первый», утверждает,
что в произведении князь Валериан Голицын – лицо хотя и историческое, но наследующее от своего прототипа только имя, т. е., в сущности, вымышленное31. При этом современные специалисты по творчеству Д. С. Мережковского не предпринимают самостоятельного анализа источников, ссылаясь на исследование С. П. Мельгунова, считающего, что «между подлинным Голицыным и Голицыным, изображенным
в романе, нет ничего общего»32. Но так ли это? А если даже и так, то
достаточно ли для исследователя художественно-исторического произведения констатации расхождений между образом и прототипом? Ведь
задачи профессионального историка, осмысляющего роман о прошлом,
и литературоведа коренным образом отличаются. Там, где профессиональный историк останавливается, фиксируя нарушение писателем документальной точности, филолог продолжает исследование. Задача литературоведане можетбыть выполнена без попытки ответа на ряд вопросов. С какой целью художник вводит персонаж с историческим именем
в качестве свидетеля истории? Почему писатель не поступил так, как
его великие предшественники XIX века, не выдумал целиком героя, глазами которого показаны в романах «Александр Первый» и «14 декабря»
разные сферы исторической жизни первой четверти XIX века? На наш
взгляд, необходимо также задуматься о том, действительно ли имя персонажа в художественномпроизведении – звукпустой, тем болеев таком
31
См.: Михин А. Н. Роман Д. С. Мережковского «Александр I» : художественная картина
мира.
32
Мельгунов С. П. Роман Мережковского «Александр I». С. 46.
255
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
сложном романном целом, каким являются входящие во вторую трилогию произведения Д. С. Мережковского. Ведь таким образом сглаживаются противоречия, являющиеся жанрообразующими в историософских романах данного автора, снимается то внутреннее напряжение, которое создает в его произведениях конфликт между конкретно-историческим и религиозно-философским дискурсами, между разноприродными
составляющими повествования – документальными вставками и символическими образами.
Рассмотрим некоторые аспекты заявленных нами проблем. Как уже
было сказано, главным героем, который объединяет отдельные сюжетные линии в романах «Александр Первый» и «14 декабря», глазами которого показаны разные сферы александровской эпохи – петербургская
аристократия (Нарышкины), бюрократия (Аракчеев), сектанство (Татаринова, скопцы), члены тайного общества (Северного и Южного), их
заседания, выход на Сенатскую площадь 14 декабря и др., – является
малоизвестный декабрист князь Валериан Михайлович Голицын. Одновременно он выступает связующим звеном между автором и читателем.
Герою передоверены религиозно-философские идеи писателя-мыслителя, через его размышления вводятся основные мотивы повествования,
обретающие в трилогии символический смысл.
Возникает вопрос, почему именно В. Голицын привлек внимание
Мережковского и какова эстетическая природа его образа в романах второй трилогии. В исторических документах, связанных с декабризмом,
о В. М. Голицыне упоминают редко33, довольно краткие сведения из
его биографии приводятся в материалах следственногодела. Внимательно изучив дела Верховного уголовного суда и Следственного комитета,
с которыми в процессе написания романа работал Д. С. Мережковский,
обнаруживаем как некоторыенеточности в передачеписателем документальных свидетельств, так и принципиальные расхождения. К первым
относится характер признаний Голицына во время следствия: по материалам следственного дела князь В. М. Голицын на допросе говорил,
33
Краткие сведения о В. М. Голицыне имеются в современном биографическом спра-
вочнике, в котором предоставлена информация о каждом лице, причастном к декабризму:
«Голицын В. М., князь (23.9.1803–8.10.1859). Титулярный советник, камер-юнкер. Родился
в Ярославле <…> Член Северного общества (1823). Арестован 23.12.1825 <…> доставлен в Петропавловскую крепость <…> осужден <…> приговорен к ссылке в Сибирь на
поселение вечно <…> участник русско-турецкой войны (1828–1829) <…> освобожден от
надзора – 30.3.1856. По амнистии 26.8.1856 ему и детям возвращен княжеский титул <…>
умер от холеры <…> похоронен в Москве в Даниловом монастыре, могила не сохранилась
<…>» (Декабристы. Биографический справочник / под редакцией М. В. Нечкиной.Москва :
Наука, 1988. С. 53–54).
256
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
что к тайному обществу «не принадлежал»34. Позже он все-таки признается в том, что в тайное общество «был принят Поджием в 1823 году
летом <…> сам я в оное общество никого не принимал»35. Мережковский вводит в структуру романа допрос В. М. Голицына, проведенный
генерал-адъютантом Левашовым, построенный на основе материалов
следственного дела. Но Голицын Мережковского, в отличие от прототипа, сразу дает утвердительный ответ о своей причастности к тайному
обществу, а на вопрос Левашова, какие действия общества ему известны, отвечает: «Никаких»36, как и исторический персонаж, но по другим
причинам. Если реальный Голицын, исходя из свидетельств, зафиксированных в следственных материалах, не знал о действиях общества, то
герой романа Голицын не отвечает потому, что дал клятву «никого не называть» (4, 169). После визита отца Петра романный Голицын отсылает
ответ в Комиссию: «Подтвердил все, в чем его самого обвиняли, а на
остальные вопросы ответил незнанием» (4, 200). Отметим, что, судя по
материалам Комиссии, реальный В. М. Голицын также принимает все
обвинения, а на остальные вопросы отвечает «незнанием».
Ко второму типу нарушений, причем принципиально значимых,
в романе «14 декабря» относится сделанное во время допроса признание Голицына о том, где он был во время восстания и где провел ночь
с 14 на 15 декабря: «О намерении членов общества увлечь солдат ложными внушениями и произвесть неустройство, исполненное 14 декабря,
я ничего не знал, да и не мог знать, ибо сюда приехал после 14 декабря,
а именно в ночь с 14-го на 15-ое, в чем можно удостовериться от дяди
моего, графа Остермана, в доме коего я остановился»37. Таким образом,
из материалов Следственной комиссии явствует, что князь не был на
Сенатскойплощади 14 декабряи не участвовалв восстании декабристов,
хотя в тайное общество был принят. Но совершенно по-другому ведет
себя персонаж романа «14 декабря» В. М. Голицын. Он участвует в заседаниях тайного общества накануне восстания, при этом его глазами
показаны не только декабристы накануне 14 декабря, но и само восстание, участником которого он является в романе Мережковского.
Проведенный нами анализ доступных писателю документов и исторических исследований убеждает в том, что прекрасно зная реальные
34
Дело № 362. Камер-юнкер князь Валериан Голицын // Восстание декабристов. Доку-
менты. Т. 14 / под редакцией М. В. Нечкиной. Москва : Наука, 1976. С. 216.
35
Там же. С. 219.
36
Мережковский Д. С. 14 декабря //МережковскийД. С. Собрание сочинений. Т. 4. С.169.
Далее ссылки на все произведения, входящие в трилогию «Царство Зверя» (пьеса «Павел
Первый», романы«Александр Первый» и «14 декабря») приводятся по этому изданию с указанием тома и страниц арабскими цифрами в тексте.
37
Дело № 362. Камер-юнкер князь Валериан Голицын. С. 224.
257
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
факты, автор романа не только нарушает те детали биографии Валериана Голицына, которые относятся к додекабристской эпохе (участие в Бородинском сражении, знакомство с Чаадаевым и др.), но и делает его
главным свидетелем происходящего на Сенатской площади 14 декабря,
в то время как реальный Голицын не принимал участия в восстании.
Думается, что для реализации общего замысла трилогии немаловажную роль сыграло родство Валериана Михайловича с князем
Александром Николаевичем Голицыным – министром народного
просвещения и обер-прокурором Синода, – что позволяло, не нарушая
художественно-исторической убедительности, сделать Валериана
героем-«медиатором» (А. Н. Михин), соединяющим в романах
Мережковского высшее общество и сообщество декабристов. В то же
время Мережковского не могло не привлечь важное для него как
художника противоречие в мировоззрении исторического Голицына.
В ответах на вопросы Следственного комитета Голицын писал о себе: «Вероисповедания греко-российского <…> ежегодно бываю на исповеди и у святого причастия<…>Начальное воспитание до 11 лет
получил я дома, потом был я отдан в Иезуитский пансион, в коем пробыл один год <…>»38. Этот факт из биографии был учтен Мережковским, он использовал его в характеристике своего героя. Знание о религиозности персонажа давало возможность писателю сделать его выразителем собственных представлений о духовном потенциале восстания 14 декабря. В то же время реальный Голицын, несмотря на то что
не был афеем (атеистом), ратовал за уничтожение царской семьи, о чем
свидетельствует Поджио в мемуарах, приведенных М. В. Довнаром-Запольским. В этой связи в исследовании Довнара-Запольского «Мемуары
декабристов», к которому Д. С. Мережковский также обращается во время работы над романами, особый интерес представляет свидетельство
Поджио о встрече с полковником Митьковым и Голицыным у Оболенского, где они обсуждали истребление царской фамилии: «Я говорю ему
(Митькову. – Т. Д.), что я принял мнение Южного Общества, то есть
республику с совершением преступления против всех членов Императорской фамилии, на что он мне сказал: Мое мнение – до корня! Князь
Голицын согласен был с ним»39. РоманныйГолицын тоже согласенс планом истребления царской фамилии и вместе с Каховским предпринимает попытку убить Николая. Для введения авторской интерпретации «стоячей революции», как именуется восстание 14 декабря в романе, важной
38
Дело № 362. Камер-юнкер князь Валериан Голицын. С. 222.
39
Довнар-Запольский М. Мемуары декабристов : записки, письма, показания, проекты
конституций, извлеченные из следственного дела, с вводной статьей. Киев : Издание книжного магазина С. И. Иванов и К*, 1906. С. 215.
258
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
представляется возможность показать через сознание В. Голицына колебания декабристов во время восстания, их неготовность переступить
через кровь и др.40.
При этом как художника Мережковского могла привлечь именно
малоизвестность Валериана Голицына как декабриста – исторических
сведений о нем немного, дневников и писем не сохранилось. Последнее обстоятельство давало писателю больше свободы по отношению
к источникам, чем в случае выдвижения в центральные персонажи более известных личностей. Не нарушая законов художественно-исторического правдоподобия, автор романов мог свободно использовать имеющиеся сведения, создавая образ декабриста Голицына по своему замыслу. Трансформация документальных фактов в романах направлена
в первую очередь на решение задач воспроизведения авторской точки
зрения на исторические события, воссоздания специфики мышления человека, находящегося в ситуации духовного кризиса.
В силу малоизвестности биографии В. М. Голицына Д. С. Мережковский как романист получает возможность, несмотря на модернизацию психологии и духовного мира героя, представить его носителем
декабристского сознания, запечатленного в культуре XIX века. Создавая образа Голицына, писатель проецирует его на личность Грибоедова
и персонажа комедии «Горе от ума» Чацкого. Проведенный нами анализ
образа В. М. Голицына позволил выявить устремленность Мережковского к синтезу разнородной по происхождению информации – исторической и культурологической – для создания целостного облика героя,
свободу в сопряжении фактического материала и вымышленных сцен,
нарушение исторической достоверности и модернизацию сознания героя ради воплощения авторской религиозно-философской концепции.
40
Об авторской концепции восстания декабристов, о роли библейских (новозаветных)
образов в ее воплощении и других особенностях трилогии «Царство Зверя» см. в наших
статьях: Дронова Т. И. Трилогия Д. С. Мережковского «Царство Зверя»: историософская
концепция и ее воплощение в слове // Слово в системе школьного и вузовского образования :
материалы межвузовской научной конференции / ответственный редактор А. П. Сдобнова.
Саратов : Издательство Саратовского педагогического института, 1998. С. 98–103; Она же.
Трилогия Д. С. Мережковского «Царство Зверя»: откровение о судьбе России // Творчество В. Я. Шишкова в контексте русской литературы XX века : сборник материалов V Всероссийской научной конференции, посвященной 125-летию со дня рождения В. Я. Шишкова / ответственный редактор профессор В. А. Редькин. Тверь : Издательство ТГУ, 1999.
С. 113–120; Она же. Особенности историзма трилогии Д. С. Мережковского «Царство Зверя» // Литературоведческий журнал. 2001. № 15. С. 46–60; Она же. Александр Первый
и декабристы (версия Д. С. Мережковского) // Освободительное движение в России : межвузовский сборник научных трудов / под редакцией Н. А. Троицкого. Саратов : Издательство
Саратовского университета, 2006. Вып. 21. С. 43–54 и др.
259
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Писатель прибегает к введению в роман «Александр Первый» вымышленного дневника героя, в котором через самораскрытие персонажа воссоздается образ искателя истины. Автор наделяет героя способностью к религиозно-философскому осмыслению борьбы за свободу,
модернизируя образ мыслей исторического лица и пользуясь художественной свободой в построении сюжета. Основные сферы, к которым
устремлены интересы В. Голицына, – политика, религия, любовь (любовь к женщине, которую он в духе идей В. Соловьёва связывает с любовью к истине и в свете концепции Мережковского – к свободе).
Особую роль в романах играют монологи и диалоги В. Голицына
с другими персонажами, в которых раскрываются взгляды героя, вбирающие авторские представления о смысле духовной революции. Через
размышления данного персонажа писатель включает в роман символические характеристики декабристов (мотив детей) и основные религиозно-философские мотивы трилогии: Отца и Сына, Христа и Антихриста,
Матери и Невесты, Богородицы / Мадонны и др.
Одна из важнейших функций героя в романах «Александр Первый»
и «14 декабря» – повествовательная. Образ героя-свидетеля, находящегося в центре исторических событий, нужен романисту для достижения художественной убедительности и эмоционального воздействия на
читателя. При этом для Мережковского-романиста, которому необходимо было создать иллюзию исторической достоверности, важна была, на
наш взгляд, знаменитая фамилия – Голицын, – укорененная в русской
истории XIX века и сама по себе уже являющаяся знаком «подлинности» повествования, ведомого от лица ее носителя. Ю. М. Лотман писал о роли реальных деталей в художественном повествовании, что будучи вмонтирован в художественную прозу, документ, «“материально”
оставаясь неизменным, функционально меняет свою природу коренным
образом: распространяя на другие участки текста вызываемое ею ощущение подлинности <…>»41. В романах Мережковского, представляющих собой своеобразный коллаж из документов, не только цитаты из
источников, но и фамилия персонажа призвана была убедить читателя
в правдивости изображения.
Мережковский приводит героя на Сенатскую площадь с утра, когда
там еще ничего не происходит. Изображение восстания предваряется
описанием туманногоПетербурга, скачущего в «кромешную тьму» Медного всадника и каркающей вороны, разевающей «черный клюв с чемто красным, как кровь»: «“Ничего не будет! Ничего не будет!” – подумал
Голицын» (4, 81). Символические мотивы неопределенности, проецируемые на замысел восстания, и крови получают развитие в дальнейшем
41
Лотман Ю. М. Структура художественного текста. С. 105.
260