Эстетизация античности в романе имеет еще одну лирическую со­ставляющую. Любовь Юлиана к Элладе предстает в повествовании как любовь к облагороженному прошлому: « – Старые, глупые песни тро­гают меня до слез. Я люблю вечер больше утра, осень – больше весны. Я люблю все уходящее. Я люблю благоухание умирающих цветов <…> Мне нужна эта сладкая грусть, этот золотистый волшебный сумрак. Там, в далекой древности, есть что-то несказанно прекрасное и милое, чего я больше нигде не нахожу» (1, 191). Монолог героя построен из уже гото­вых «кирпичиков» – образов и мотивов лирики Мережковского. Не ме­нее значимым контекстом являются записные книжки писателя, в кото­рых утверждается поэтичность прошлого как залог его эстетического воплощения.

Образ Эллады– центральный историософский метасимволпроизве­дения. Авторская концепция смысла истории, равно как и предложенная писателем версия судьбы римского императора Юлиана, не может быть понята без выявления того смыслового поля, которое создается на раз­ных уровнях текста вокруг этого многозначного словообраза. Эллада предстает в романе как символ гармонии, красоты, мудрости – недосяга­емый для последующих исторических эпох идеал «величайшего прими­рения <…> двух от вечности враждующих начал – творчества людей

произведения», и – более того – «стать независимым от описываемо­го произведения»; экфрасис «почти с первых слов “забывает”, что это

Будучи всегда в произведениях Мережковского описанием подлин­ных, а не вымышленных произведений искусства, экфрасис никогда не используется писателем в чисто иллюстративных целях. Одно и то же описание является одновременной реализацией разных принципов: фи­лософско-эстетического – утверждением красоты в зримой простран­ственной гармонии, религиозного – приглашением к духовному виде­нию зримого мира и др. Экфрасис имеет и характерологическое, и сим­волическое значение, служит переводу из одного семиотического про­странства в другое – из прошлого в настоящее, из времени в вечность.

В современных работах о романе «Юлиан Отступник» платонов­ская тема возникает в контексте разговора об историческом прототи­пе героя Мережковского Флавии Клавдии Юлиане (331–363, император с 361 по 363) в связи с проблемой трансформации писателеммировоззре­ния реальной личности. Так, Г. Н. Храповицкая в статье «Три Юлиана», ссылаясь на авторов исторических исследований, вводит сведения о ха­рактере философской позиции императора: «В трудах Платона Юлиан видел философское объяснение мироздания, чего не находил ни в Биб­лии у Моисея, обращенной лишь к иудеям, где стремление людей к по­знанию добра и зла объявлялось грехом, ни в языческих культах, ми­фы которых называл “чудовищными и неправдоподобными”. Особенно привлекала Юлиана в трудах Платона идея гармонии, которая является залогом бессмертия. Под влиянием Платона создана его троичная сис­тема мироздания. Не менее сильно воздействие на него Плотина и его триады ум – душа – космос. В центре системы самого Юлиана – Солнце. Материальное светило Солнце – податель жизни на земле и центр небес­ной гармонии – (по Юлиану) только зримый образ другого– невидимого. Мир чувственный и Солнце в нем неизмеримо далеки от этого невиди­мого высшего мира философского умозрения. Между ними находится посредник – Царь-Солнце, через которого совершенства высшего мира перемещаются в мир чувственный. Система Юлиана довольно туманна, в ней немало мистики, идущей от его учителей Максима и Либания, но ее этический смысл заключен в стремлении к свету разума и одухотво­ренной красоте»35.

Комментарий автора статьи к данной цитате относится не к ее ре­презентации в тексте романа, а к проблеме бессмертия души у Платона:

В диалогической форме, также отсылающей к Платону, автор ро­мана подводит итог своим размышлениям о смысле духовных исканий Юлиана для будущего. Показательно, что повествователь высказывает итоговое суждение о герое через модифицированную цитату христиан­ского теолога и писателя, стремившегося к синтезу эллинской филосо­фии и христианской веры: