Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
В осмыслении темы «Гоголь и черт» Мережковский не стремится
следовать логике художественных исканий писателя. Так, он не рассматривает произведения, входящие в сборники «Вечера на хуторе близ Диканьки»
145
(1832) и «Миргород» (1835), в которых демоническое начало связано с народными мифопоэтическими представлениями и украинским локусом. Он обнаруживает метафизическое зло в Хлестакове
и Чичикове – двух центральных персонажах вершинных произведений
писателя. При этом у Мережковского свой угол зрения на проблему –
источник зла он видит в Петербургском периоде русской истории.
На первый взгляд, может показаться, что Мережковский не только не считается с логикой развития творчества писателя, но и не очень
внимателен к Гоголю как художнику. По сравнению с произведениями
Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского, в процессе истолкования которых
он делает множество тонких наблюдений, касающихся их эстетических
особенностей (преимуществено Л. Н. Толстого), гоголевские тексты интерпретируются в книге «Гоголь и черт» с точки зрения смыслов, открывающихся критику. При этом, как и в других своих литературно-критических текстах, он «заслоняет собой того, о ком пишет»
146
(выделено
автором. – Т. Д.).
И все же было бы ошибкой видеть в книге «Гоголь и черт» только
насилие над текстами, «вчитывание» в произведения Гоголя того, чего в них нет. Думается, что обнаружению «мистического содержания»
в «Ревизоре» и «Мертвых душах» способствовало не только внимательное изучение Мережковским переписки Гоголя, имеющей автометаописательный характер, но и интуиция филолога, позволившая заметить
в исследуемых произведениях многократно повторяющийся на лексическом уровне мотив черта. Присутствие этого мотива критик демонстрирует благодаря обильному цитированию. Более того, Мережковский совершенно определенно высказывается о доминировании в художественном пространстве анализируемых текстов мифопоэтических принципов
повествования.
145
«Страшная месть» лишь упоминается Мережковским в ходе анализа «Мертвых душ»,
чтобы по ассоциации вызвать у читателей ощущение мистичности происходящего в поэме и обозначить особое место Чичикова среди героев-«мертвецов»: «В одной юношеской
сказке Гоголя, в “Страшной мести”, – “мертвецы грызут мертвеца” – “бледны, бледны, один
другого выше, один другого костистее”. Среди них “еще один всех выше, всех страшнее,
вросший в землю, великий, великий мертвец”. Так и здесь, в “Мертвых душах”, среди
прочих мертвецов “великий, великий мертвец” Чичиков растет, подымается, и реальный
человеческий образ его, преломляясь в тумане чертова марева, становится неимоверным
“страшилищем”» (Мережковский Д. С. Гоголь и черт (Исследование). С. 239).
146
Зеньковский В. В. История русской философии. Т. II, ч. 2. С. 57.
131
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
По мнению критика, присутствие черта ощущаютперсонажи «Ревизора», объясняющие произошедший с ними «конфуз» вторжением нечистой силы: «Ежели не зрители, то действующие лица чувствуют какуюто ошеломляющую сонную мглу, фантастическое марево черта <…>
“Что за черт!” – недоумевает Городничий, “протирая глаза”, словно про-
сыпаясь <…> “Уж как это случилось, – изумляется Артемий Филиппович <…> Точно туман какой ошеломил, черт попутал”. “Неестественная сила побудила, – объясняет Почтмейстер душевное состояние, в котором находился, распечатывая письмо мнимого Ревизора, – словно бес
какойшепчет <…>” <…> “Что ж он, по-вашему, такое?” – спрашивает
Городничий о Хлестакове. “Ни се ни то; черт знает что такое!” – нечаянно определяет Почтмейстер самую внутреннюю мистическую сущность
духа Вечной Середины» (223–224) (выделено автором. – Т. Д.).
В книге предложено прочтение творчества Гоголя как единого символистского текста, обладающего «мистическим содержанием», реализующимся посредством образов-символов.
Дав своей книге подзаголовок «исследование», Мережковский обманывает ожидания читателей, рассчитывающих встретить последовательный филологический анализ гоголевских произведений. Наблюдения над текстами не создают самостоятельного повествования, они рассредоточены в пространстве книги, погружены вглубь. Доминирует исследование смысла творчества Гоголя как пророчества о судьбе России.
По сути дела, Мережковский создает на материале творчества Гоголя
не филологическое, а историософское исследование. И трактовка центральных образов-символов – Хлестакова и Чичикова – при всей оригинальности и тонкости размышлений о нравственно-психологических
особенностях героев
147
служит высказыванию точки зрения критика на
Петербургский период русской истории.
Оценивая Башмачкина, Поприщина и Хлестакова как героев-
«призраков», он обнаруживает у всех троих одну «исходную точку» –
«петровскую табель о рангах»: «<…> это мелкие петербургские
чиновники, обезличенные клеточки огромного государственного тела,
бесконечно малые дроби бесконечно великого целого. Из этой-то
исходной точки – почти совершенного поглощения живой человеческой
личности мертвым безличным целым – устремляются они в пустоту,
в пространство, и описывают три различные, но одинаково чудовищные
147
Мы не рассматриваем здесь интереснейшие суждения автора книги «Гоголь и черт»
о «поэтической» природе лжи Хлестакова, о характере «благоприличия» Чичикова и др.
На наш взгляд, нравственно-психологические характеристики персонажей могут стать темой самостоятельного исследования.
132
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
параболы: один – во лжи, другой – в безумии, третий – в суеверной
легенде» (216).
Может показаться, что Мережковский социологизирует творчество
писателя, когда пишет о Хлестакове: «Он весь до мозга костей – петербургский безземельный “пролетарий”, безродный, искусственный человек – гомункул, выскочивший из “петровской табели о рангах”, как из
алхимической склянки»(217). Но и текст исследования, и контекст творчества Мережковского свидетельствуют об ином подходе – о мифологизации. Задолго до появления термина «Петербургский текст русской
литературы»
148
Д. С. Мережковский обращается к осмыслению данного
феномена, анализируя творчество Ф. М. Достоевского («Л. Толстой и Достоевский») и Н. В. Гоголя («Гоголь и черт»). По мнению З. Г. Минц,
«Д. Мережковский – первый из символистов, создавший в явном виде
образ “петербургскийтемы” в русской литературе». В трилогии «Христос и Антихрист» исследователь обнаруживает «не просто использование традиции, а истолкование “мифа о Петербурге” как текста, дешифрующего трилогию»
149
(выделено автором. – Т. Д.). На наш взгляд, подобным же образом – через призму символистского мифа о Петербурге –
дешифруются автором книги «Гоголь и черт» два великих произведения
писателя.
Интерпретируя символический смысл финала «Ревизора», Мережковский пишет: «“По велению из Петербурга” – вот что оглушает “как
громом” всех, не только действующих лиц и зрителей, но, кажется, и самого Гоголя. Повеление из Петербурга? Но откуда же, как не из Петербурга – этого самого призрачного и туманного, “фантастического из всех
городов земного шара”, ползет и расстилается по всей России тот ошеломляющий “туман”, та страшная мглажизни, “египетские тьмы”, чертово марево, в которых “ничего не видно, видны какие-то свиные рыла
вместо лиц, а больше ничего”. Оба ревизора, первый и второй, простой
“елистратишка” и настоящий “генералиссимус”, не одинаково ли закон-
ные дети одной и той же “табели о рангах”, не плоды ли одного и того
же “петербургского периода” русской истории?» (225).
Завершая рассмотрение «Ревизора», критик обращает внимание на
символический характер мотива тройки в произведениях Гоголя. Он сопоставляет описание тройки Хлестакова, уносящей героя под звон колокольчика «в неопределенное пространство, в пустоту, в небытие <…>
148
См.: Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы» (Введение
в тему) // Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ : Исследования в области мифопоэтического : Избранное. Москва : Издательская группа «Прогресс». С. 259–367; Он же. Петербургский текст русской литературы : Избранные труды. С. 7–118.
149
Минц З. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов. С. 102.
133
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
в неизмеримые пространства будущего», с мечтой-бредом Поприщина:
«Дайте мне тройкубыстрых, как вихрь, коней! садись, мой ямщик, звени,
мой колокольчик, взвейтесь, кони, и несите меня с этого света! Далее,
далее, чтобы не видно было ничего, ничего» (226), а затем соотносит
их с лирическим отступлением о «птице-тройке» в «Мертвых душах».
В итоге Мережковский приходит к парадоксальному выводу: «<…> какою ужасною, неожиданною для самого Гоголя насмешкою звучит его
сравнение России с несущеюся тройкою <…> Безумный Поприщин,
остроумный Хлестаков и благообразный Чичиков – вот кого мчит эта
символическая русская тройка в своем страшном полете в необъятный
простор или необъятную пустоту» (227).
Контаминируя цитаты из писем Гоголя разным адресатам, Мережковский делает акцент на мотиве «появления дьявола без маски» в реальной современной жизни: «“Я называю вещи, – говорит он (Гоголь. –
Т. Д.), – прямо по имени, то есть черта называю чертом, не даю ему
великолепного костюма а la Байрон и знаю, что он ходит во фраке…”
“Дьявол выступил уже без маски в мир: он явился в своем собственном
виде”» (214).
Мережковский опускает гоголевскую трактовку «дьявола без маски» как «духа гордости». В XXXII письме («Светлое воскресенье»), завершающем книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», Гоголь
пишет: «Диавол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал
уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился
в собственном своем виде. Почуя, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми. С дерзким бесстыдством смеется в глаза
им же, его признающим; глупейшие законы дает миру, какие доселе еще
никогда не давались, – и мир это видит и не смеет ослушаться»
150
. Вопреки авторской воле Мережковский характеризует гоголевского черта
как проявление не гордости, а пошлости.
Среди концептуально значимых суждений Мережковского –
утверждение о том, что «Гоголь первый увидел<…>вечное зло»
не в «великих нарушениях нравственного закона», не «в редких
и необычайных злодействах», «а в слишком благоразумной середине
<…> в тупости и плоскости, пошлости всех человеческих чувств
и мыслей <…>» (214). Значение Гоголя видится критику в том,
что он «сделал для нравственных измерений то же, что Лейбниц
для математики, – открыл как бы дифференциальное исчисление,
бесконечно великое значение бесконечно малых величин добра
и зла. Первый он понял, что черт и есть самое малое, которое лишь
150
Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь Н. В. Собрание сочи-
нений : в 7 томах. Москва : Художественная литература, 1967. Т. VI. С. 417.
134
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
вследствие нашей собственной малости кажется великим <…>» (214)
(выделено автором. – Т. Д.). Подобная интерпретация позволяет увидеть
воплощение духа зла не только в Хлестакове, но и в Чичикове: «Два
главных героя Гоголя – Хлестаков и Чичиков – суть два современные
русские лица, две ипостаси вечного и всемирного зла – “бессмертной
пошлости людской” (215). В трактовке героев Гоголя проявилось
характерное для Мережковского понимание литературных характеров
как «символов, нужных поэту, чтобы возвысить читателя от созерцания
частного явления к созерцанию вечного»
151
.
Важной особенностью диалога Мережковского с читателем является расчет на включенность реципиента в процесс предшествующих
исканий писателя, предполагающий восприятие каждого нового произведения в свете идей, высказанныхранее. Предлагая свою трактовку черта у Гоголя как «нуменальной середины сущего», как «отрицания всех
глубин и вершин», как «вечной пошлости», Мережковский, не акцентируя этого, опирается на те представления о черте, которые выявлены им
в ходе анализа творчестваДостоевского и высказаны вкниге «Л. Толстой
и Достоевский». Примечательно, что именно в этом исследовании впервые образы Хлестакова и Чичикова предстают как обладающие «мистическим содержанием». В ходе анализа образа черта в творчестве Достоевского Мережковский вводит ассоциативное сравнение: «<…> кроме
смердяковского запахавеет от негои другими разнообразными запахами
реальнейшей, современнейшей русской и общеевропейской пошлости;
он кажется иногда Хлестаковым и Чичиковым <…>»
152
. В книге «Гоголь и черт» Мережковский уже отнюдь не метафорически утверждает,
что Хлестаков и Чичиков – художественное воплощение главного врага
Гоголя – черта, с которым он борется смехом.
Для Мережковскоговажен современный аспект проблемы зла,намеченный Гоголем в «Выбранных местах из переписки с друзьями»: «Люди темные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных
убеждений, правят мненьями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека. Что значат все незаконные эти
законы, которые видимо, в виду всех, чертит исходящая снизу нечистая
сила, – и мир это видит весь и, как очарованный, не смеет шевельнуть-
153
ся?»
.
151
Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской ли-
тературы // Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений. Т. XVIII. С. 221.
152
Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский // МережковскийД. С. Полное собрание
сочинений. Т. Х. С. 149.
153
Гоголь Н. В. Собрание сочинений. Т. VI. С. 418.
135
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Современность и всевременность открытого Гоголем зла представлены Мережковским в нескольких аспектах. Один из них – хлестаковщина, если воспользоваться терминологией отечественного гоголеведения.
«Легкость в мыслях необыкновенная» Хлестакова трактуется как
упрощение «величайших мыслей человечества, которыедавят его целые
века своей тяжестью, попадая в голову Хлестакова, становятся вдруг
легче пуха» (219). «Он сокращает всякую мысль до последней степени
краткости, облегчает ее до последней степени легкости, отбрасывает ее
конец и начало, оставляя одну лишь бесконечную малую, самую серединную точку, – и то, что было вершиною горного кряжа, становится
пылинкою, носимою ветром по большой дороге. Нет такого благородного чувства, такой глубокой мысли, которые не могли бы, стершись,
выветрившись благодаря этому хлестаковскому гению сокращения, облегчения, сделаться серою пылью» (220).
В Хлестакове Мережковский видит «героя нашего времени», живущего литературой: «Дух его сказывается не только в романтических
“кровавых незабудках” начала XIX века, но и в нашей современной дека-
дентской резвости, в нашей ницшеанской дерзости <…>» (221). «Стоит зайти в любой театр, чтобы убедиться, что и в наши дни театральные дирекции говорят своему доброму приятелю Ивану Александровичу: “Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь” <…> Стоит заглянуть
в любую сегодняшнюю газету, чтобы из мнений о пользе велосипедного спорта и свободы совести, о прелестях Кавальери и Венеры Милосской, из предсказаний погоды и будущности России так и пахнуло на
нас “необыкновенною легкостью в мыслях”. Тут именно, в современной
печати,в гласности, с каждымднем все растет и растет Хлестаков» (221).
Более того, «исходящая снизу нечистая сила и есть», по мнению Мережковского, «сила Хлестакова, который уже не только в литературе, но
и на страницах всемирной истории, от Парижа до Пекина, от Лондона до
Трансвааля, пишет свои “водевильчики”, сплетает свою сплетню. И все
растет, растет, как туманное видение, как фата-моргана. Выше, выше,
excelsior! –это бранный кличХлестакова, клич современногопрогресса»
(222).
Не менее укоренен всовременном мире, помнению Мережковского,
Чичиков. Герой «Мертвых душ», кажущийся, на первый взгляд, антиподом Хлестакова («У Хлестакова “необыкновенная легкость”, у Чичикова необыкновенная вескость, основательность в мыслях. Хлестаков –
созерцатель; Чичиков – деятель. Для Хлестакова все желанное – действительно; для Чичикова все действительное – желанно. Хлестаков –
идеалист; Чичиков– реалист. Хлестаков– “либерал”; Чичиков– “консерватор”. Хлестаков – “поэзия”; Чичиков – “правда” современной русской
136
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
действительности»), «предстает его двойником: не антиподом, а “братом-близнецом”, поскольку “тайная сущность их одна и та же”» (227).
«Они – два полюса единой силы; они – братья-близнецы, дети русского
среднего сословия и русского XIX века, самого серединного, буржуазного из всех веков; и сущность обоих – вечная середина, “ни то ни се” –
совершенная пошлость <…> Это <…> два современные русские лица,
две ипостаси вечного и всемирного зла – черта» (227–228) (выделено
автором. – Т. Д.).
Мережковский цитирует те высказывания Чичикова, которые позволяют выявить «религиозный» характер силы денег для героя-приобретателя:
«– Так вот как! <…> Павел Иванович! так вот вы приобрели, – говорит председатель после совершения купчей крепости на мертвые души.
– Приобрел, – говорит Чичиков.
– Благое дело! право, благое дело!
– Да, я вижу сам, что более благого дела не мог бы предпринять.
Как бы то ни было, цель человека все еще не определена, если он не стал,
наконец, твердою стопой на прочное основание, а не на какую-нибудь
вольнодумную химеру юности» (выделено автором. – Т. Д.) (228).
В мыслях о приобретении, о собственности, о «копейке» заключено
для Чичикова, как показывает Мережковский, нечто «безусловное, как
бы даже бесконечное, почти религиозное», а «таинственная шкатулка»,
о которой «раздирающим душу голосом вопит он в тюрьме перед тем,
как разорвать на себе фрак “наваринского пламени с дымом”, для него –
новый “ковчег завета”» (230).
Отталкиваясь от текста гоголевской поэмы, Мережковский излагает свои представления о состоянии европейской культуры XIX века:
«Не выражает ли тут устами Чичикова вся европейская культура XIX ве-
ка свою самую внутреннюю сущность? Высший смысл жизни, последняя цель человека “не определена” на земле. Конец и начало мира непознаваемы; только середина – мир явлений – доступна познанию, чувственному опыту, а следовательно, и реальна <…> Все философские
и религиозные чаяния прошлых веков, все их порывы к безначальному
и бесконечному, сверхчувственному – суть, по кантовскому определению, только “метафизические” и “теологические” бредни, “вольнодумные химеры юности”» (228).
В Чичикове для Мережковского проявилось позитивистское, «человеческое, слишком человеческое» поклонение «миру сему», которое, по
мнению критика, родственно мечте черта из «Братьев Карамазовых» об
окончательном воплощении. По ассоциативной логике Мережковского
«стремление Чичикова к “бабенке и Чиченкам” и есть стремление черта,
137
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
самого призрачного из призраков, – “к земному реализму”» (235). Параллельное чтение «Мертвых душ» и «Братьев Карамазовых» позволяет
критику извлечь из гоголевского текста новые смыслы и сделать далеко
идущие выводы: «И антихристово царство, противополагаемое Великим Инквизитором царству Христову – эти “тысячи миллионов счастливых младенцев”, умеренная сытость, “спокойное довольство” всего
человечества в комфортабельных “алюминиевых дворцах”, в вавилонской башне социал-демократии есть не что иное, как царство Чичикова,
всемирного и вечного Чичикова sub specie aeterni
154
, ибо царство его
и есть именно царство “от мира сего”<…>» (231).
Таким образом, «прообразующий», символический смысл
центральных персонажей Гоголя истолковывается Мережковским
в религиозно-нравственном и историософском аспектах, а центральные
гоголевские персонажи – Хлестаков и Чичиков – осмысляются как
художественное пророчество, откровение писателя, значимое не только
для настоящего, но и для далекого будущего.
Завершая первую часть книги «Гоголь и черт», Мережковский делает вывод об опережающем характере духовных исканий Гоголя, о переходе писателя от «созерцания» к «действию». Критик считает, что
в творчестве Гоголя совершился «неизбежный, окончательно совершающийся только именно в нас, в наши дни, переход русской литературы, всего русского духа от искусства к религии, от великого созерцания
к великому действию, от слова к делу» (247). Признание автора «Выбранных мест из переписки с друзьями» о «нелитературном» призвании
(«Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной <…> Дело мое – душа и прочное дело жизни»
155
(выделено
автором. – Т. Д.) сочувственно цитируется Д. С. Мережковским, являясь
для него не только источником сведений о жизненном кредо писателя,
но и ключом, открывающим тайну его творчества.
Позиция Мережковского – читателя и интерпретатора Гоголя –
определяется стремлением найти в его произведениях ответы на
религиозные вопрошания современности, обнаружить предвестия
собственных поисков смысла истории.
В эмиграции Мережковскому открываются новые грани того «дела», которому служил Н. В. Гоголь. Историческая и ценностная дистанция позволила несколько иначе, чем в книге «Гоголь и черт», высветить
смысл духовных исканий художника, раскрывающийся в его «Переписке»: «<…> здесь яснее, чем где-либо, выразилась главная и, можно сказать, единственная мысль всей жизни его: только со Христом спасется
154
C точки зрения вечности (лат.).
155
Гоголь Н. В. Собрание сочинений. Т. VI. С. 291.
138
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
Россия, а без Него погибнет»
156
. Цитируя «Переписку», писатель-эмигрант делает акцент на тех высказываниях, которые подтверждают и его,
Мережковского, правоту, право писателя говорить о Боге, право на пророчество о судьбе России и право влиять на читателей, т. е. перейти от
«слова» к «делу».
Д. С. Мережковский стоящий у истоков философской критики художественных текстов, по справедливому мнению К. Исупова, сформировал «до сих пор работающие комментаторские традиции», позволяющие раскрыть «тот самый запас семантического будущего» «Ревизора»
и «Мертвых душ», о котором не ведали ни автор «этих вещей, ни первые
их читатели»
157
. Включенные в контекст актуального восприятия XX–
XXI веков классические тексты Н. В. Гоголя выявляют тот прогностический потенциал, о котором на протяжении десятилетий со свойственными ему страстностью и постоянством писал Д. С. Мережковский.
* * *
Книгу «Вечные спутники» автор именует «дневником читателя»
конца XIX века. В определенном смысле все его произведения включая
романы являются подобным «дневником»: рецепция ушедших культурно-исторических эпох (Античности, Возрождения и Петровского времени), осмысляемых в первой трилогии, и «золотого века» русской истории (первой четверти XIX века), являющегося объектом изображения
во второй, осуществляется по тем же законам, что и восприятие книг
великих авторов. В сфере художественно-исторического мышления это
приводит, как проницательно заметил в свое время В. Розанов, к тому,
что «мир древний и новый становятся один к другому в совершенно
новое отношение, еще ни разу не показанное в истории»
158
. Писатель
не только предлагает свою интерпретацию изображаемых эпох, но и разрушает установленные учеными границы между ними. Прошлое становится источником предвестий будущего преображения истории.
Формирование рецептивного (герменевтического) подхода
к действительности ведет к рождению нового художественного
зрения. В произведениях Мережковского осмысляются не факты
реальности, а их восприятие познающей личностью. Отношение
к прошлому как к художественному тексту приводит Мережковского
156
Мережковский Д. С. Гоголь и Россия // Мережковский Д. С. Царство Антихриста.
С. 433.
157
Исупов К. Вненаходимость комментатора // Вопросы литературы. 2008. Март-апрель.
С. 15.
158
Розанов В. Среди иноязычных (Д. С. Мережковский) // Д. С. Мережковский : pro et
contra. С. 102–103.
139
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
к созданию эстетизированной концепции минувшего, к формированию
неомифологического романного повествования
159
.
Активность автора-реципиента, направленная на понимание и истолкование ушедших веков, в корне меняет гносеологическую ситуацию: реальность не воссоздается, а пересоздается, наполняясь новым
содержанием, смыслом и значением. Органичность подобного подхода
к истории в романах писателя определяется тем, что прошлое интересует его не в собственно историческом (событийном) измерении, а в
сфере духовных исканий, запечатленных в текстах (философских, религиозных, художественных). Для создателя трилогии «Христос и Антихрист» культура является неотъемлемой частью бытия, формирующей
сознание человека и нуждающейся в познании не менее, чем природа
и история.
На наш взгляд, отношение к истории как к тексту, определяющее
позицию автора – читателя и интерпретатора событий далекого прошлого, – ключ к пониманию его историософской прозы. Представляется,
что именно в гносеологической сфере, в изменении метода познания истории коренятся открытия Мережковского-художника, а также те опасности, которые подстерегают писателя на избранном пути. В свете современных семиотических идей открывается возможность осмыслить
своеобразие историософского романа Д. С. Мережковского как сложного, многосоставного художественного текста, в котором конкретноисторический и метаисторический уровни повествования соотносятся
между собой как разные формы воплощения авторской рецепции текста
истории.
159
О неомифопоэтике Д. С. Мережковского см.: Осьминина Е. А. Образы мировой культуры в прозе Д. С. Мережковского. Москва : Поли-Экспресс, 2009. 304 с.; Полонский В. В.
Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX – начала XX века и др.