Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
тическая концепция истории предполагает тайну, чудо преображения,
а не механическое примирение полярностей32.
В публицистикеА. Платонова 1919–1921 годов выстраивается историософская схема, свидетельствующая о восприятии революционного
взрыва в категориях несколько редуцированной религиозной апокалиптики. Прошлое, предстающее в образах «пропасти»33, «смрадного склепа» (44), «ямы для трупов» (42), единовременным актом, который именуется «взрывом», «переходом через огненную черту» (42, 41), сверхъестественным образом рождает «новую чудесную страну» (41), «небесную радость мира» (42), «радостный храм человечества» (44) и, наконец,
«царство Xриста на земле» (51) (выделено нами. – Т. Д.). Человек полу-
чает власть над вселенной «от начала и до конца веков» (84). «Он сам
теперь Бог» (85).
Безусловно, отношения между Д. Мережковским и А. Платоновым
не выстраиваются по схеме «учитель – ученик». В системе религиознофилософских координат Д. Мережковского платоновская утопия является Человекобожеством, в то время как сам он ратовал за рождение Богочеловечества. И все же Мережковский кровно причастен к рождению
языка этой утопии. Он был одним из активнейших создателей новояза,
в котором политическая лексика новейшего времени насыщалась религиозными коннотациями. Искус говорения на этом языке пережил Платонов в первые послереволюционные годы. Этот язык и стоящие за ним
смыслы он исследует в художественном творчестве второй половины
1920-х годов, в первую очередь в романе «Чевенгур».
Оценки Октябрьской революции 1917 года в публицистике А. Платонова и Д. Мережковского диаметрально противоположны. В отличие
от своего младшего современника, воспринявшего Октябрь как духовный переворот, равный приходу христианства34, Мережковский увидел
32
См. об этом: Поварцов С. Траектория падения // Вопросы литературы. 1986. № 11.
С. 153–191; Фридлендер Г. М. Мережковский и Генрик Ибсен // Русская литература. 1992.
№ 1. С. 43–57; Барковская Н. Поэтика символистского романа.
33
Платонов А. Чутье правды / составитель В. А. Чалмаев. Москва : Советская Россия,
1990. С. 65. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте.
34
В статье «Культура пролетариата» (1920) А. Платонов пишет: «Кроме обычных и довольно частых революционных переломов в истории есть еще переломы по напряженности
и результатам, во много раз превосходящие такие периодические социальные изменения
<…> Последний такой великий перелом был в эпоху зарождения христианства, когда человечеству была дана новая душа, в корне изменено его мировоззрение, весь психический порядок <…> И наша социальная революция есть также революция интеллектуальная, и она
есть такой исторический момент, когда человечество возрождается, обновляется и находит
свой новый источник сил для питания и развития своей жизни» (Платонов А. Чутье правды.
С. 105).
301
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
в октябрьском перевороте подмену истинной революции ложной. В изданной в 1921 году в Мюнхене публицистической книге «Царство Антихриста» он обличает произошедшую подмену. Но при зеркальной полярности оценок нового мира (как царства Христа, по Платонову35, и Царства Антихриста, по Мережковскому) оба они, каждый по-своему, раскрывают грозный апокалипсический смысл русской революции.
Негодуя на европейцев, не сознающих масштаба происходящей
в России катастрофы, Д. Мережковский пророчит им гибель под
обломками разразившегося в ней землетрясения: «Вы захотели
устроиться так, как будто нет России. И вот устроились, основались
на землетрясении, а землетрясение, – оттого, что ось земли сдвинута
тяжестью России “несуществующей” <…>»36. В «Записной книжке
1919–1920», опубликованной Д. Мережковским в книге «Царство Антихриста», несколько записей посвящено истолкованию современности
как реализованного апокалипсического пророчества37.
В статьях А. Платонова акцент делается на рождении нового мира,
в книге Д. Мережковского – на гибели христианских России и Европы.
Однако благодаря лейтмотивному включению апокалиптических образов революция предстает в текстах обоих авторов как вселенская катастрофа, чреватая как гибелью, так и спасением38. Мотивы конца и начала, гибели и родов, смерти и воскресения, имеющие своим источником
Откровение Иоанна Богослова, создают в произведениях рассматриваемых авторов единое смысловое поле39.
35
В статье «Христос и мы» (1920) А. Платонов предлагает читателю взамен «мертвого»
церковногоБога открыть для себя «живого» Христа – «великогопророка гнева инадежды» и,
унаследовав «главный завет Христа: царство божие усилием берется», обрести в нем друга
(Платонов А. Чутье правды. С. 50–51).
36
Мережковский Д. С. Царство Антихриста : Статьи периода эмиграции. С. 30.
37
См.: Мережковский Д. С. Записная книжка 1919–1920 // Мережковский Д. С. Царство
Антихриста : Статьи периода эмиграции. Цитаты приводятся в парагр. 5.1.
38
См., например, мотив гибели / спасения у Мережковского: «Россия гибнущая, может быть, ближе к спасению, чем народы спасающиеся: распятая – ближе к воскресению,
чем распинающие» (Мережковский Д. С. Царство Антихриста : Статьи периода эмиграции.
С. 30).
39
На уровне стиля публицистические тексты исследуемых авторов также представляют
единство, религиозная иполитическая лексика, создаетнерасторжимый сплав. Сравним,как
звучит мотив будущего на языке А. Платонова и Д. Мережковского. «Чтобы начать на земле
строить единый храм общечеловеческого творчества, единое жилище духа человеческого,
начнем пока с малого, начнем укладывать фундамент для этого будущего солнечного храма,
где будет жить небесная радость мира, начнем с малых кирпичиков» (Платонов А. Чутье
правды. С. 41–42). «Чтобы выйти из этого провала, Россия должна сделать то, чего Европа
не сделала, раскрыть не только политическое и социальное, но и религиозное содержание
Революции, утвердить свободу со Христом – Абсолютноюличностью. Проблему социального равенства <…> Третья Россия должна решить не войною, а миром, не братоубийством,
а братством, не разделением, а соединением классов, обществ, государств, народов в со-
302
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
Мифологема «конца истории», становясь центральной историософской категорией, реализует свои глубинные потенции. Это тот случай,
когда символ «выступает как отчетливый механизм коллективной памяти»40и как генератор смыслов.
Эсхатологическая природа мышления российской интеллигенции
эпохи революционных потрясений, продемонстрированная Мережковским и Платоновым – публицистами, становится объектом авторской рефлексии (художественного исследования и философского осмысления)
в их романном творчестве («Александр Первый» и «14 декабря» Д. Мережковского, входящие в трилогию «Царство Зверя» – 1908–1918, и «Чевенгур» А. Платонова – 1927–1928). Обращаясь к различным историческим периодам (к 1820-м годам Д. Мережковский, к 1920-м – А. Платонов) и идя во многом несходными путями, писатели приходят к пониманию одного и того же феномена – неотмирности революционного
идеала в отечественном варианте41.
Герои Д. Мережковского (декабристы Рылеев, Голицын и др.)
и А. Платонова («интеллигенты, не вышедшие из народа» – Саша
Дванов, Чепурный, Гопнер и др.) надеются найти в революционных
идеях своего времени ответы на «последние вопросы». Если в публицистических текстах, исследуемых художниками, доминируют
пророческие интенции, то в романах – интонации вопрошания,
взыскания истины, смысла жизни-истории. Персонажи обоих авторов
вслушиваются в себя и окружающий мир, ждут откровения о грядущем
спасении, ищут в настоящем намеки на возможность егоосуществления,
все они устремлены к достижению вневременных, внеисторических
целей, ко всеразрешающему концу истории.
Автор трилогии «Царство Зверя» наделяет своих героев комплексом эсхатологических ожиданий, изображает их как предтеч «мистическойреволюции». Мы ужеписали о том, что декабристы в интерпретации
юз всечеловеческий, в Интернационал Белый, революционно-преображенно-молнийно-белый, – в Церковь Христову Вселенскую» (Мережковский Д. С. Царство Антихриста : Статьи
периода эмиграции. С. 28).
40
Лотман Ю. М. Символ в системе культуры // Лотман Ю. М. Избранные статьи. T. I.
С. 198–199.
41
Характерно, что Д. Мережковский в книге «Царство Антихриста» неоднократно отмечает «безмерность того, что сейчас происходитв России» (с. 22), и более того,«апокалипсичность» большевизма. Устремленностью к «концу истории» большевики по духу ближе ему,
нежели «серединные» европейские политики: «“Апокалипсис” – конец всемирной истории.
Продолжения все еще хочет Европа: в этом слабость ее. Большевизм хочет конца: в этом
сила его. В “Апокалипсис” не верит: но сам “апокалипсичен” насквозь» (с. 79).
303
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
писателя не удовлетворяются преобразованиями в социально-политической сфере, мечтают о сверхисторическом преодолении земных проти-
воречий42.
Ни один из платоновских персонажей, кроме Прошки Дванова, также не может удовлетвориться политикой. В романе «Чевенгур» множество эпизодов, свидетельствующих об устремленности героев к разрешению в революции «последних вопросов» бытия. Это и сцена выбора
Захаром Павловичем и Сашей Двановым партии, в которой бы им точно
сказали «про тот день, когда наступит земное блаженство»43, и уход Саши Дванова и Гопнера в Чевенгур из города, в котором жизнь начинает
входить в обыденное русло – появляются еда, любовь, происходит отказ
от «больших идей».
Обратим внимание на то, что в описании города, который Дванов
оставил «строгой крепостью», а по возвращении увидел «праздничным
поселением, освещенным летним солнцем», присутствует образ солнца,
занимающий особое место в лейтмотивной структуре произведения.
Благодаря процессам смыслообразования, идущим на глубинных уровнях текста, образ солнца оказывается связанным с мотивом «вечного
лета», в свою очередь, являющимся редуцированным инвариантом Лета
Господня, Царства Божиего на земле. «Хорошая жизнь», наступившая
в городе и воспринимаемая его жителями как праздник, не может
удовлетворить платоновских искателей истины. Революция, «у которой
стало другое выражение лица», лишь «покрыла» «грехи военного
коммунизма» (176), но не преодолела глобальных противоречий,
смертного человеческого удела. Вернувшийся домой Саша Дванов,
«держа за тело Захара Павловича, думал: что нам делать в будущем
коммунизме с отцами и матерями?» (177). Реальный социализм
ответа на этот вопрос не дает. Солнце, взошедшее над городом,
оказывается для платоновского персонажа «ложным». Дорога ведет
в Чевенгур.
Д. Мережковского и А. Платонова роднит не только изображение
одногои того же типа героев, устремленных к концу истории, но и характер осмысления их как небытийственных. О персонажах Платонова как
«людях лунного света» (В. Розанов) уже писали исследователи: «Пси-
хологический склад платоновских героев-революционеров описывается
в терминах книги Розанова Люди лунного света <…> “Люди лунного
света” у Розанова небытийственны, но именно поэтому они – движущая
42
Подробнее об этом см. в парагр. 4.5.
43
Платонов А. Чевенгур / составление, вступительная статья, комментарии Е. А. Яблокова.Москва : Высшая школа, 1991. С. 73. Далее ссылки на это издание с указанием страниц
в тексте.
304
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
сила истории, религии, искусства: они вмешиваются во враждебную им,
“недостойную” их жизнь. Таковы и платоновские герои <…>»44. В три-
логии Мережковского мотив лунатизма воплощается не только имплицитно, но и эксплицитно: «“Планщики”, теоретики, лунатики. Ходим по
крыше, по самому краю, а назови любого по имени, – упадет, разобьется
оземь» (4, 45).
При внимательном чтении романов исследуемых авторов поражает множественность содержащихся в них сходных мотивов. Это и мотив детскости героев, имеющий явный религиозный подтекст в романах
Д. Мережковского и угадываемый в романе А. Платонова, и мотив безбрачия главных героев – Голицына («Александр Первый» и «14 декабря»)45и Саши Дванова («Чевенгур»)46, и мотив Невесты – Богородицы –
Матери, выходящий на поверхность в финале трилогии «Царство Зверя»
как спасительный для России и постоянно мерцающий в глубинах платоновского текста47.
Своих героев-декабристов Д. Мережковский наделяет сознанием
неполноты любых попыток изменения земной истории. Как мы уже писали, мотив неисполнимости задуманного ими в пределах земной истории вводится в романный текст через слово героев, вбирающее Слово
Священного Писания48.
Демонстрируемая в романе А. Платонова попытка «телесного» обретения коммунизма сродни сектантскому восприятию Бога Саваофа
«с ручками, с ножками» в романе Д. Мережковского «Александр Пер-
вый». В поисках истины Голицын проходит искус хлыстовством, скопчеством и отказывается от этого пути как неистинного.
Мечта о Царстве Божием на земле остается притягательной для героев Мережковского и после 14 декабря. Но после поражения «стоячей
44
Толстая-Сегал Е. Идеологические контексты Платонова // Russian Literature.
Amsterdam. 1981. V. IX. Р. 256.
45
Анализ взглядов Д. Мережковского и З. Гиппиус на проблему «пола» в контексте
утопической традиции предложен в одной из современных публикаций: Матич О. Христианство Третьего Завета и традиция русского утопизма // Д. С. Мережковский. Мысль
и слово. С. 106–118.
46
О философском контексте платоновского решения проблемы «пола» см.: Семенова С.
«Тайное тайных» Андрея Платонова (Эрос и пол) // Андрей Платонов. Мир творчества.
С. 122–153; Она же. «Влечение людей в тайну взаимного существования…» (Формулы
любви в романе) // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 3.
С. 108–123.
47
О мотиве матери-земли в творчестве А. Платонова см.: Дмитровская М. Макрокосм
и микрокосм в художественном мире А. Платонова. С. 38–54.
48
Подробнее о роли библейских реминисценций в трилогии «Царство Зверя» см. в парагр. 4.5.
305
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
революции» они осознают невозможность ее достижения лишь земными усилиями. Автор наделяет их пониманием, что реализация сверхисторического идеала возможна лишь в перспективе апокалиптического
преображения истории.
В романе «Чевенгур» также изображается неудавшаяся попытка
«окончания истории», утверждается невозможность обретения «Нового
Града» (В. Варшавский) «здесь и теперь». Однако конец Чевенгура (гибель идеи и ее «апостолов») не является абсолютным, исчерпывающим
итогом предпринятого автором исследования. Роман завершается уходом Саши Дванова по пути отца и готовностью его двойника Прошки
Дванова отправиться на поиски брата. Признание торжества исторической реальности не отменяет необходимости новых усилий в постижении тайны жизни-истории. Как и в трилогии Д. Мережковского, в романе А. Платонова мечта о преодолении дурной бесконечности истории
остается притягательной для автора, несмотря на ее недостижимость
в сегодняшней реальности.
Основной «сценической площадкой», на которой разыгрывается
платоновская мистерия «Царства Божиего на земле», является
Чевенгур. Характеристике чевенгурского коммунизма как «наивного
слепка с христианской апокалиптики» (С. Семенова), как «новой
Церкви» (М. Дмитровская), соединения «коммунистической идеи
с христианской надеждой на спасение» (Л. Карасев) посвящены
серьезные исследования отечественных и западных платоноведов49. Мы
попытаемся акцентировать лишь те аспекты платоновской эсхатологии,
которые позволяют выявить неповторимость его решений в свете
имеющейся традиции.
Предельная философская обобщенность первого платоновского романа неоднократно отмечалась учеными, однако вопрос о причастности
А. Платонова к становлению в русской литературе XX века жанра историософского романа до сих пор не только не обсуждался, но и не был
49
Кроме уже названных авторов см.: Варшавский В. «Чевенгур» и «Новый Град» // Новый журнал, Нью-Йорк. 1976. № 122. С. 193–213; Гюнтер Г. Жанровые проблемы утопии
и «Чевенгур» А. Платонова // Утопия и утопическое мышление : антология зарубежной
литературы / редактор-составитель В. А. Чаликова. Москва : Прогресс, 1991. С. 252–276;
Спиридонова И. Мотив сиротства в «Чевенгуре» А. Платонова в свете христианской традиции // Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков. Цитата, реминисценция,
мотив, сюжет, жанр : сборник научных трудов. Петрозаводск : Издательство Петрозаводского университета, 1998. Вып. 2. С. 514–536. Особо отметим статью Т. Б. Радбиля, в которой взаимодействие «двух антиномичных по сути идеологий – христианства и коммунизма» в романе «Чевенгур» исследуется на уровне «идеологем текста», «идеологем символа»,
«идеологем знака» (см.: Радбиль Т. Б. «Чевенгур» А. Платонова : идеологемы христианства
и коммунизма в поле интертекстуального взаимодействия // Текст. Узоры ковра : сборник
научно-методического семинара «ТЕХТUS». Санкт-Петербург ; Ставрополь : Издательство
СГУ, 1999. Вып. 4, ч. 1. С. 90–93).
306
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
озвучен. Место платоновского «Чевенгура» в ряду историософских романов Д. Мережковского, А. Белого, Б. Пильняка и других художников
1910–1920-х годов определяется своеобразием авторского понимания
истории как поиска народом «смысла отдельного и общего существования» (Л. Шубин).
5.2.2. «Чевенгур»: историософский дискурс
«Чевенгур» – «роман сознания», в котором «сокровенные» герои
писателя «ведут беспрерывный диалог с миром и с окружающими его
людьми»50, диалог, имитирующий форму спонтанного речевого высказывания. А. Платонова интересует процесс «производства истины» в его
конкретно-образном измерении, «поскольку свежие губы народа редко
изрекают междометия или формулируют понятия, а дают явлениямнекоторый конкретно-словесный образ»51. Одновременно роман является воплощением авторской рефлексии (дискурс о дискурсе), направленной на
постижение источников эсхатологической одержимости, которой были
отмечены язык и мышление людей революционной эпохи, в том числе
самого создателя «Чевенгура»52.
Роман, в котором, по словам автора, «содержится честная попытка изобразить начало коммунистического общества»53, является философско-художественным контрапунктом творчества А. Платонова 1910–
1920-х годов54. В «Чевенгуре» изображаются, получая вторичное философско-художественное осмысление, проекты «окончания истории»,
50
Шубин Л. Поиски смысла отдельного и общего существования. Об Андрее Платонове.
Работы разных лет. Москва : Советский писатель, 1987. С. 198.
51
Платонов А. Фабрика литературы (О коренном улучшении способов литературного
творчества) / публикация М. А. Платоновой // Октябрь. 1991. № 10. С. 197.
52
О переосмыслении А. Платоновым в «Чевенгуре» собственных утопических идей воронежского периода и о передаче их героям романа одним из первых написал Л. Шубин,
наметивший пути исследования творчества писателя, сохраняющие актуальность для современного платоноведения.
53
А. Платонов – М. Горькому / публикация Е. А. Яблокова. // Платонов А. Чевенгур.
С. 410.
54
Анализ повествовательных стратегий Платонова в свете текстологии позволил
Н. В. Корниенко прийти к выводу об «установке» писателя в каждом цикле-периоде на
создание романа: «Практически всегда повторялась одна модель: формулируется “идея романа”, делается первая проба, затем идет разработкароманной идеи в самых разных формах
(рассказ, повесть, драма, статья, письма). В романе (будь то “Чевенгур” или “Счастливая
Москва”) узнаются и мотивы, и контуры персонажей рассказов и повестей, но они уже
подчинены иным законам. Причем пространство работы над новым романом всегда задавало ситуацию возвращения к сюжетам прежнего периода-цикла, их новую интерпретацию
в контексте обозначенной “идеи романа”» (Корниенко Н. В. Повествовательные стратегии
Платонова в свете текстологии // «Страна философов» Андрея Платонова : проблемы творчества. Москва : Наследие, 1995. Вып. 2. С. 314).
307
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
уже находившиеся ранее в центре идейно-художественного внимания
писателя – в публицистике, ранней прозе, повестях «Эфирный тракт»,
«Сокровенный человек», рассказах55.
В романномповествовании, по сравнению с названными произведениями, смещаются акценты, авторское внимание переключается с изображения идеи на характер ее репрезентации героями и выявление источников их устремленности к концу истории. Идеи вводятся в текст
в редуцированной, стяженно-образной форме, которая требует от читателя знания предшествующего творчества писателя, в особенности публицистики 1919–1923 годов. Используется, на наш взгляд, тот же механизм автоцитации, который был исследован В. Вьюгиным при сопоставлении черновых вариантов повести «Строители страны» и окончательного текста «Чевенгура»56.
В романе «Чевенгур» эсхатологическая природа мышления российской интеллигенции эпохи революционных потрясений, ее родство
с традиционно-русской мечтой о прекращении истории в западном значении слова и хилиастическими верованиями разного толка становятся объектом художественного изображения и философского осмысления. Словесно-речевой характер воплощения мечты о «коммунизме-светопреставлении», диалогичность художественной структуры, аномальность языка и другие особенности романного повествования рассматриваются обычно на стилевом уровне. Нас жеинтересует жанровый аспект
дискурсивизации текста.
Героями «Чевенгура» озвучиваются разные варианты конца
истории, предлагаемые в качестве спасения мира Платоновымпублицистом57.
Для машиниста-наставника конец света связан с исчезновением
одухотворенного отношения к труду, который является источником
творчества-мастерства: «Машинист-наставник <…> верил, что,
когда исчезнет в рабочем влекущее чувство к машине, когда труд из
безотчетной бесплатной натуры станет одной денежной нуждой, –
тогда наступит конец света, даже хуже конца: после смерти последних
55
Подробнее об апокалиптических мотивах в творчестве А. Платонова 1920-х годов см.:
Малыгина Н. М. Художественный мир Андрея Платонова. С. 12–25.
56
См.: Вьюгин В. Ю. Из наблюдений над рукописью романа «Чевенгур» (От автобиографии к художественной обобщенности) // Творчество Андрея Платонова. Исследования
и материалы. Библиография. Санкт-Петербург : Наука, 1995. С. 128–145.
57
В публицистике А. Платонова 1919–1923 годов выстраивается историософская схема,
свидетельствующая о восприятии революционного взрыва в категориях христианской апокалиптики, подвергшейся секуляризации и редукции (см. парагр. 5.2.1.). Философия истории Платонова-публициста метафизична, характеризуется такими чертами, как финализм,
телеологичность, разрыв преемственности, и безусловно является продуктом утопического
мышления.
308
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
мастеров оживут последние сволочи, чтобы пожирать растения солнца
и портить изделия мастеров (здесь и далее в платоновских цитатах
выделено нами. – Т. Д.» (62)58.
Саша Дванов излагает неоднократно звучавшую в раннем творчестве А. Платонова идею страшного суда над вселенной: « – Эти люди, –
говорил Дванов про бандитов, – хотят потушить зарю, но заря не свеча, а великое небо, где на далеких тайных звездах скрыто благородное
и могучее будущее потомков человечества. Ибо несомненно – после завоевания земного шара – наступит час судьбы всей вселенной, настанет
момент страшного суда человека над ней…» (143)59.
Изображая эпоху Гражданской войны, А. Платонов многократно варьирует мотивы конца, смерти, страшного суда, выявляя то светские, то
религиозные коннотации апокалиптических образов: «Шло
предсмерт-
ное время <…>» (104); «Коний жир горел в черепушке языками ада
из уездных картин <…> Гражданская война лежала <…> осколками
народного достояния – мертвыми лошадьми, повозками, зипунами бандитов и подушками» (122).
Как конец творению истории воспринимает Пашинцев отмену военного коммунизма: « – Ты помнишь восемнадцатый и девятнадцатый
год? – со слезами радости говорил Пашинцев. Навсегда потерянное время вызывало в нем яростные воспоминания <…> – Теперь уже ничего
не будет, – с ненавистью убеждал Пашинцев моргавшего Копенкина. –
Всему конец: закон пошел, разница между людьми явилась <…>» (152–
153).
Центральный мотив романа – восприятие революции / социализма /
коммунизма как конца света, – попадая в «перенасыщенный раствор»
платоновского текста, получает дополнительные смысловые оттенки,
способствующие выявлению амбивалентной семантики конца / начала.
Главным проповедником идеи «коммунизма – светопреставления»
является организатор чевенгурского «коммунизма» Чепурный.
58
Ср. отношение к машинам Захара Павловича и машиниста-наставника, их представление о труде-мастерстве, преобразующем мир в «истинную страну» («Чевенгур»), с «гимном», «пропетым» А. Платоновым труду в статье «Да святится имя твое» (1920): «Труд есть
основа всего,– ось мира, его самое высокое, пламенное солнце. Труд – истинная мать жизни.
Да святится же имя его!» (Платонов А. Чутье правды. С. 62).
59
Ср. с идеей «великой космической катастрофы», которая «братает человечество и напрягает его для контрудара по природе», высказанной А. Платоновым в статье «Новое Евангелие» (1921). См. также образный вариант описания «страшного суда»: «Я уходил из деревни в туманное утро <…> Небо с землей сцепились через тучи и овраги в безумной неимоверной схватке, как на картинах страшного суда <…> Здесь, и больше нигде, человек скоро
устроит над вселенной свой страшный суд,чтобы осудить ее на смерть» (Платонов А. Чутье
правды. С. 174). В тексте романа этот мотив, благодаря контексту, иронически снижается,
в результате чего обретает новую авторскую оценку.
309
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Приехав в город на партсобрание, председатель чевенгурского ревкома представляется как прибывший «из коммунизма»: « – Откуда ты
такой явился? – спросил Гопнер.
– Из коммунизма. Слыхал такой пункт? – ответил прибывший человек.
– Деревня, что ль, такая в память будущего есть? <…>
– Какая тебе деревня – беспартийный ты, что ль? Пункт такой есть –
целый уездный центр <…> у нас всему конец.
– Чему же конец-то? – недоверчиво спрашивал Гопнер.
– Да всей всемирной истории – на что она нам нужна?» (186).
Воодушевляясь, Чепурный представляет коммунизм как чудо преображения мира: « – Теперь жди любого блага, – объяснял всем Чепурный. – Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда спустятся, и птицы могут заговорить, как отживевшие дети, – коммунизм дело
нешуточное, он же светопреставление!» (268).
Воображая текст письма Ленина чевенгурским «большевикам», Чепурный предполагает: « <…> Ленин, наверное, пишет <…> чтобы
Чепурный ничего не боялся, потому что долгое время истории кончи-
лось, и бедность и горе размножились настолько, что, кроме них, ничего
не осталось <…> А затем Ленин шлет поклон и приказывает упрочить-
ся коммунизму в Чевенгуре навеки» (262).
Любой факт действительности воспринимается Чепурным через
призму «коммунизма». Видя идущего по степи человека, Чепурный думает: «<…> человек с давлением в сердце идет по траве к коммунизму
<…> обожду и обнимусь с ним от грусти – мне ведь жутко быть одному
в сочельник коммунизма! Чепурный пощупал лопух – он тоже хочет ком-
мунизма <…>» (246). А в это же время, как показывает автор, прежние
жители Чевенгура «шептались про лето господне, про тысячелетнее
царство Христово, про будущий покой освеженной страданиями земли, – такие беседы были необходимы, чтобы кротко пройти по адову дну
коммунизма <…>» (248).
А. Платонов не только сталкивает антиномичные понятия (сочельник и коммунизм, ад и коммунизм), но и играет образами, опровергая
в последующем повествовании смысл сказанного ранее (сочельник – ад).
Создавая гротескные ситуации, в частности на речевом уровне, писатель доводит до абсурда высказывания героев, выявляя неспособность
«самодельных людей» из народа логически мыслить: «Где начало, там
и конец, товарищи, – сказал Чепурный, не зная, что он будет говорить
потом» (293).
Религиозные коннотации мотива конца истории, к восприятию которых автор постоянно побуждает читателя, предстают в первой и второй
310