Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
частях романа («Происхождение мастера» и «Путешествие с открытым
сердцем»)60в редуцированной форме. Одним из наиболее характерных
воплощений мотива«социализм / коммунизм – Царство Божие на земле»
является образ лета, который, благодаря разветвленной системе лейтмотивов, обретает смысл «Лета Господня».
Настаивая на скорейшем учреждении социализма, Дванов,
тем не менее, отвергает готовность Игнатия Мошонкова – Федора
Достоевского немедленно начать строительство, чтобы «к Новому году
поспеть сделать социализм»: « – Нет, товарищ Достоевский. Социализм
похож на солнце и восходит летом» (130). Зрительный образ социализма,
наконец-то возникшего перед мысленным взором Федора Достоевского,
несет в себе приметы рая: «Достоевский обрадовался: он окончательно
увидел социализм. Это голубое, немного влажное небо, питающееся
дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые
озера угодий, жизнь настолько счастлива, что – бесшумна. Осталось
установить только советский смысл жизни» (131)61.
Система авторских лейтмотивов направляет читательское восприятие в русло осмысления неотмирного характера идеала, свойственного
платоновским персонажам. Создавая образы героев, в особенности тех,
кому наиболее часто передоверяется повествовательная инициатива, автор постоянно подчеркивает непреодолимую тягу к достижению края,
конца. Пространственная и временная устремленность героев вдаль по-
лучает в контексте романа смысл обретения истины, которая находится
за пределами наличного бытия.
Даль земли влечет Захара Павловича, Александра Дванова, Степана
Копенкина, Гопнера и др. При этом достижение черты горизонта ассоциируется с преодолением границы миров, с концом мира: «Как конец ми-
ру, вставал дальний тихий горизонт, где небо касается земли, а человек
60
Вторая часть романа, посвященная путешествию Саши Дванова в Новохоперск / Урочев, получала в ходе работы Платонова над произведением и в процессе подготовки к публикации отдельных фрагментов текста разные наименования: «Строители страны», «Сын
рыбака», «Путешествие с пустым / открытым сердцем». Последнее название, думается, наиболее адекватно авторскому воплощению этого эпизода в окончательном тексте «Чевенгура». Подробнее о текстологических аспектах работы А. Платонова над романом см.:
гин В. Ю. Из наблюдений над рукописью романа «Чевенгур» (От автобиографии к художественной обобщенности).
61
Характерно, что в романе «Счастливая Москва» мечта о социализме воплощается посредством образной формулы, найденной в «Чевенгуре». Когдав душе Сарториуса «встретились и сочетались два чувства – любовь к Москве Честновой и ожидание социализма», Платонов для изображения этих чувств обращается к образу лета: «В его неясном воображении
представлялось лето, высокая рожь, голоса миллионов людей, впервые устраивающихся на
земле без тяготения нужды и печали, и Москва Честнова, идущая к нему в жены издалека
<…>» (Платонов А. Счастливая Москва // «Страна философов» Андрея Платонова: про-
блемы творчества. Вып. 3. С. 52).
Вью-
311
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
человека» (146); «<…> лишь край земли засвежел светом, и Пролетарская Силахотела поскореедостигнуть того края, думая, что туда и нужно
было Копенкину» (196–197); Гопнер «думал о мирной жизни, о счастье
за горизонтом земли, куда плывут реки, а его не берут <…>» (235).
«Истинная страна», «счастье», которых ищут платоновские персонажи, находятся за пределами известного и достижимого пространства,
равно как и текущего времени. Цель движения – в преодолении дурной
бесконечности земной истории. Осуществление мечты возлагается то на
революцию, то на социализм, то на коммунизм. Но, подобно горизонту,
будущее остается недостижимым, к нему невозможно приблизиться.
Характерно, что странники А. Платонова, находящиеся в постоянном поиске, взыскуют не бесконечного движения, а конца мира, конца
истории, у которых можно было бы остановиться для вечной «отвлеченной, успокоительной жизни <…> где бы дружба отменила все слова
и всю премудрость смысла жизни» (69). Мотивы остановки, покоя, зем-
ного блаженства возникают во всех случаях, когда герои думают или
говорят о революции / социализме / коммунизме. Платоновские персонажи, захваченные мечтой о будущем, о прекращении бедствий, страданий и преодолении смертного удела человечества, воображают конечный пункт истории как постисторическую вечность.
В «Чевенгуре» объектом авторской рефлексии являются те представления о смысле истории, которые неоднократно высказывались им
в публицистике начала 1920-х годов. Мотивы «достижения высшего блага», «остановки у цели» – центральные в статьях Платонова «Культура
пролетариата» (1920), «Пролетарская поэзия» (1923) и др.: «Конечная
наша станция – постижение сущности мира <…> мы сильно хотим
познать мир до конца»62. «Грядущая жизнь человечества – это поход
на Тайны во имя завоевания Истины, источника великого и последнего
нашего блага. Около нее мы остановимся навсегда. Ибо не бесконечности, а конца, результата прогресса хочет человечество»63.
Исследователи справедливо отмечают неоднородность художественной ткани романа, определенную самостоятельность его
трех основных сюжетных линий. Единство тексту придает система
авторских философских лейтмотивов. Мотив конца истории связан
в «Чевенгуре» с проблемой внесения смысла в «отдельное и общее
существование» (Л. Шубин). В каждой части произведения рассматривается свой вариант прекращения дурной бесконечности истории.
В романе на равных правах рассматриваются разные, более того,
противоположныепути внесения смысла в человеческое существование.
62
Платонов А. Чутье правды. С. 193.
63
Там же. С. 109.
312
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
Один из них – в духе народно-утопических легенд – найти сакральную
точку в пространстве, где социализм / коммунизм уже существует. Другой, имеющий в своих истоках радикальные проективные утопии конца
XIX – начала XX века, – создать новый мир на «порожнем» месте. Мотив
«пустого» пространства, которое само «разродится» чем-то небывалым,
взаимодействует в идейно-художественной структуре «Чевенгура» с мотивом «чистого» места, освобожденного от «сора» прошлого, на котором можно «сделать все сначала, в зависимости от своего ума» (189).
Результатом романного переосмысления утопической философии
истории становится выявление ее родственности не только западноевропейскому средневековому хилиазму64, но и широкомуспектру учений
и верований, имеющих в своей основе секуляризованную новозаветную
историософию. В «Чевенгуре» присутствуют мотивы «искупления страданий», «воскрешения мертвых», «обретения полноты бытия» в «конце
времен» и др., свидетельствующие о том, что идеал, к воплощению которого в земной истории стремятся многочисленные платоновские искатели истины, «не от мира сего».
Чевенгурский коммунизм «вымечтали» у судьбы не только его непосредственные «учредители», но и все другие герои романа, устремленные к концу мира, переходу границы посюстороннего бытия. Неслучайно все они собираются в «Городе Солнца».
Нетерпеливая попытка Чепурного немедленно организовать коммунизм сравнивается повествователем с не менее радикальным решением
отца Саши Дванова узнать тайну смерти: «Чепурного <…> коммунизм
мучил, как мучила отца Дванова тайна посмертной жизни, и Чепурный
не вытерпел тайны времени и прекратил долготу истории срочным
устройствомкоммунизма в Чевенгуре, –так же, какрыбак Дванов не вытерпел своей жизни и превратил ее в смерть, чтобы заранее испытать
красоту того света» (314).
Источником неотмирной мечты героев о преодолении природных
и исторических законов являются, по Платонову, «отчаяние, мука
и смерть»65, которые рождают в человеческом сердце «такое скучное
горе, что для забвения его нужна радость, безумная, как глупость»66.
«Безумие» идей платоновских персонажей – свидетельство непре-
одолимой трагичности человеческого существования и бесстрашия
художника в поисках путей спасения. При всей ироничности, а в ряде
64
См. об этом: Гюнтер Г. Жанровые проблемы утопии и «Чевенгур» А. Платонова.
65
Слова А. Платонова из ранней статьи «Жизнь до конца» (цит. по: Вьюгин В. Платонов
и анархизм (К постановке проблемы) // «Страна философов» Андрея Платонова : проблемы
творчества. Вып. 2. С. 104).
66
Платонов А. Товарищ пролетариата (1929) // Октябрь. 1999. № 7. С. 118.
313
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
случаев и саркастичности авторской интонации центральный мотив
романа – восприятие идеи революции / социализма / коммунизма
как надежды на преодоление бессмысленности бытия – осмысляется
с безусловным сочувствием и пониманием.
Исследуя природу утопического мышления, Платонов делает акцент на вечных источниках человеческой надежды. Авторский комментарий к размышлениям героев о революции / социализме / коммунизме
как «конце света» содержит анализ природы чувства бесконечного. Утопические по своей природе идеи показаны писателем не как результат
работы сознания, производное разума, а как веление чувства – мечта
о недостижимом неотмирном идеале, как воображаемое будущее: Саша
«чувствовал сердечную нужду Захара Павловича, но верил, что револю-
ция – это конец света. В будущем же мире мгновенно уничтожится
тревога Захара Павловича, а отец-рыбак найдет то, ради чего он свое-
вольно утонул. В своем ясном чувстве Александр уже имел тот новый
свет, но его можно лишь сделать, а не рассказать» (77).
Многообразны варианты неотмирной мечты платоновских персонажей, богат, поэтичен язык повествователя, изображающего душевные
процессы, особенности их протекания, «механизм» рождения мечты,
уводящей за пределы реальности. На этом фоне наглядно обнаруживаются бедность и поразительное однообразие представлений героев
о «коммунизме-светопреставлении». Диапазон их невелик: от убежденности Чепурного, что «в Чевенгуре наступит коммунизм, потому что
больше нечему быть» (244), до недоуменно-неуверенной констатации
Копенкиным факта «остановки времени» в Чевенгуре («Событий нету –
говорят, это наука и история, нонеизвестно» – 213–214). К чевенгурским
«большевикам» в не меньшей мере, чем к прежним жителям города, при-
ложимы слова председателя комиссии по идеологии: «А вы мне что-нибудь про ихнюю идеологию расскажите, пожалуйста! – Ее у них нету, –
сказал председатель комиссии. – Они сплошь ждут конца света…» (205).
Анализ повествовательных стратегий позволяет сделать вывод,
что читательское сознание постоянно переключается автором из зоны
«идеологии» в сферу «психопоэтики» (термин Е. Эткинда)67. Об
этом свидетельствуют сосредоточенность писателя на изображении
процессов мыслительно-речевой деятельности, тщательность ее
67
«Под психопоэтикой автор книги разумеет область филологии, которая рассматривает
соотношение мысль – слово, причем термин “мысль” здесь и ниже означает не только логическое умозаключение (от причин к следствиям или от следствий к причинам), не только
рациональный процесс понимания (от сущности к явлению и обратно), но и всю совокупность внутренней жизни человека» (Эткинд Е. Г. «Внутренний человек» и внешняя речь :
Очерки психопоэтики русскойлитературы XVIII–XIX вв. Москва : Языки русскойкультуры,
1999. С. 12).
314
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
художественно-психологической нюансировки, сложность взаимопереходов чувства – воображения – слова – мысли. (Для Платонова
характерна именно такая последовательность рассмотрения процессов
мыслительно-речевой деятельности68.)
* * *
Попытка включить«Чевенгур» А. Платоновав философско-художественный контекст отечественной апокалиптики 1910–1920-х годов наталкивается на серьезные трудности и даже обескураживает. При соотнесении платоновского повествования с произведениями Д. Мережковского («Царство Зверя»), А. Белого («Петербург»), М. Булгакова («Белая
гвардия») обнаруживается его принципиальная художественная иноприродность. И дело не только в уникальности того среза жизни, который
исследуется автором, но и в особенностях его философской и эстетической позиции.
При всей неповторимости романных миров Д. Мережковского,
А. Белого, М. Булгакова между ними существует определенная близость.
Художников волнуют судьбы личности и истории. Для каждого из них
обращение к Откровению является попыткой в ситуации «над бездной»,
в которой оказалась Россия в начале XX века, понять смысл настоящего
и будущего, найти связь времени и вечности, обрести надежду на
осуществление полноты бытия либо в постистории (Д. Мережковский),
либо в духовном самопознании личности (А. Белый), либо в «коридоре
тысячелетий» (М. Булгаков). В творчестве каждого из них условием
коммуникации является признание всеми участниками диалога
(автором, героем, читателем) авторитетности смыслов, закрепленных
в культуре.
В романе А. Платонова мотивы «высокой» культуры, в том числе
Откровения, нередко почти неузнаваемо трансформируются при переводе на язык «неученых» героев. Чтобы быть поставленным в литературный ряд, «Чевенгур» нуждается в «обратном» переводе на язык культуры. Но дело не только в формально-смысловой редукции вечных образов, требующих исследовательской расшифровки, но и в свободе автора
68
Внимание автора «Чевенгура» к проблеме человеческого сознания не прошло незамеченным в современном литературоведении. Как правило, вопросы мышления рассматривались в социально-психологическом плане как пробуждение народного сознания в революции (Шубин Л. Поиски смысла отдельного и общего существования). В 1990-е годы
появился интерес к философскому наполнению категорий сознания и самосознания в творчестве А. Платонова (см.: Дмитровская М. А. Проблема человеческого сознания в романе
А. Платонова «Чевенгур» // Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Библиография. С. 39–52).
315
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
от уже известных способов «производства истины», от навязываемых
культурой форм мышления.
Позиция повествователя в «Чевенгуре» кардинально отличается от
традиционных для русской литературы типов авторского сознания (учитель, пророк, идеолог и др.)69. Автор выступает в романе не как наследник той или иной религиозной,философской, идеологической, нравственной концепции, а как мыслитель, не имеющий спасительной опоры
в прошлом. Он ищет истину как человек, впервые (и каждый раз как
впервые) пытающийся постичь «последние вопросы».
Своеобразие позиции платоновского повествователя может быть
охарактеризовано через обращение к понятию «человек-философ»
(А. Пятигорский): «Он не только думает, о чем хочет <…> он еще
и хочет думать <…> Он движется внутри смыслов своего мышления.
Он пробует и ошибается <…> особая черта типа: философ акультурен.
То есть, и это крайне важно, он мыслит о вещах как о самих по себе,
даже если эти вещи формально принадлежат культуре»70(выделено
автором. – Т. Д.).
В силу отваги мысли и свободы от культурных запретов автор «Чевенгура» доходит до крайностей, до тупиков, до гротеска в исследовании эсхатологической одержимости людей постреволюционной эпохи.
Анализ повествовательных стратегий романа убеждает, что художника
привлекает не готовая истина, а возможность ее обретения в процессе поиска71. Авторские повествовательные стратегии направлены на то,
чтобы побудить читателя к самостоятельному поиску истины, позвать
в дорогу, у которой нет конца. Характерно, что данная позиция была
заявлена Платоновым еще в публицистике начала 1920-х годов: «<…>
наше благо будет в истине, какая бы она ни была. Пусть будет истина
гибелью, все равно – да здравствует!»72.
Максимализм А. Платонова – художника и философа – актуализирует еще один аспект отечественной эсхатологии. «Писатель и поэт должен мыслить эсхатологически, – считал А. Ф. Лосев, – только не в смысле фатальной неизбежности конца мира, а в смысле возможности тако-
69
Е. Толстая-Сегал, исследовавшая иные аспекты «чуждости», «несовместимости»
А. Платонова с современной ему культурой, предложила весьма перспективную, на наш
взгляд, трактовку его позиции как посредника, «толмача» между полюсами культуры (см.:
Толстая-Сегал Е. Идеологические контексты Платонова. Р. 265).
70
Пятигорский А. М. Реакция философии на тоталитаризм (Не-методологические заметки о возможности анархической философии) // Пятигорский А. Избранные труды. Москва :
Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 151.
71
О процессуальном и вероятностном характере истины в «Чевенгуре» писал Л. Шубин,
исследуя открытость художественного мира А. Платонова народному многоголосию и разноречию (см.: Шубин Л. Поиски смысла отдельного и общего существования. С. 211).
72
Платонов А. Чутье правды. С. 194.
316
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
го конца, если сейчас, сегодня и именно он не попытается разрешить
“последние вопросы”»73. Позиция Д. Мережковского по этому вопросу
столь же безальтернативна: «<…> или разгадать, или погибнуть»74.
Думается, что все творчество Андрея Платонова и Дмитрия Мережковского отмечено подобной эсхатологической устремленностью, являющейся лучшим свидетельством их сыновней причастности к русской
культуре.
5.3. Трилогии Д. С. Мережковского как недостающее звено
литературной эволюции: «Белая гвардия» и «Мастер
и Маргарита» М. А. Булгакова
Среди младших современников Д. С. Мережковского особое место
с точки зрения наследования его художественных открытий занимает, на
наш взгляд, М. А. Булгаков. В «Белой гвардии» (1923–1924, 1929) автор
вступает в диалогические отношения со второй трилогией Мережковского «Царство Зверя». Для романа «Мастер и Маргарита» (1928–1940) актуальна традиция, идущая от первой трилогии «Христос и Антихрист».
Вопрос об отношениях булгаковских романов с литературой
XX века – один из наиболее острых в отечественном литературоведении.
Е. А. Яблоков пишет о сложности исследования булгаковского интертекста: «Особенно это касается литературных источников XX в., поскольку
очень часто трудно определить, какого рода связи здесь наличествуют,
“генетические” или “типологические”»75. Автор монографии считает,
что подверженность Булгакова влиянию современных ему писателей
была высокой и включала даже тех из них, к которым, по устоявшемуся
мнению, он относился скептически или прямо негативно (А. Белый,
Б. Пильняк и др.). «Если же говорить о признанных литературных
авторитетах начала века, можно заметить, что Булгаков не только глубоко
проникся их творчеством, но в отдельных случаях действительно
работал “компилятивным” методом, варьируя “чужой” материал
и приспосабливая его для своих целей»76. На наш взгляд, в круг
«признанных литературных авторитетов» обязательно должно быть
включено имя Мережковского. Так считает и Е. Яблоков, посвятивший
73
Лосев А. Что такое античность? // Литературная учеба. 1986. № 6. С. 86.
74
Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский // МережковскийД. С. Полное собрание
сочинений. Т. Х. С. 161.
75
Яблоков Е. А. Художественный мир Михаила Булгакова. Москва : Языки славянской
культуры, 2001. С. 18.
76
Там же.
317
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
специальную статью связи булгаковских произведений, преимущественно 1920-х годов, с трилогией «Царство Зверя» и публицистикой
Д. С. Мережковского77. Исследователя прежде всего интересуют
«встречающиеся в булгаковских текстах реминисценции из второй
трилогии Мережковского»
78
, мотивные переклички (вариации мотива
зверя в творчестве младшего современника) и созвучие представлений
Мережковского о русской истории и даже их влияния на Булгакова.
Для нас опыт подобного исследования чрезвычайно важен, так как он
убедительно свидетельствует об осознанном обращении М. Булгакова
к произведениям предшественника. Не во всем соглашаясь с уважаемым
автором в интерпретации творчества Д. С. Мережковского и М. А. Булгакова, мы не ставим перед собой задач полемического свойства, поскольку
нас привлекает изучение другого типа связей – в какой мере Булгаковроманист может считаться наследником Мережковского-романиста на
уровне метода постижения истории, поэтики романного повествования.
Несмотря на возникшее в 1990–2000-е годы понимание постсимволистской природы художественного мышления автора «Белой гвардии»
и «Мастера и Маргариты», проявившееся в интересе исследователей к мифопоэтической образности, анализу лейтмотивной структуры, интертекстуальности79, открытия автора трилогий «Христос и Антихрист» и «Царство Зверя», стоящего у истоков символистской прозы, не были учтены
учеными, в отличие от опыта А. Белого, Ф. Сологуба, Л. Андреева80.
77
Яблоков Е. А. «Революция в умах уже существует» (Трилогия Д. С. Мережковского
«Царство Зверя» и творчество М. А. Булгакова) // Яблоков Е. А. Подвал мастера. М. А. Бул-
гаков : поэтика и культурный контекст. Москва : ПОЛИМЕДИА, 2018. С. 5–38.
78
Там же. С. 6.
79
См.: Бессонова М. И. Лейтмотивы как форма выражения авторской позиции в романе
М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» : автореферат диссертации … кандидата филологических наук. Москва, 1996. 16 с.; Гаспаров Б. Из наблюдений над мотивной структурой
романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» // Гаспаров Б. Литературные лейтмотивы.
Очерки по русской литературе XX века. С. 28–82; Он же. Новый Завет в произведениях
М. А. Булгакова // Там же. С. 83–123; Генис А. «Серапионы»: опыт модернизации русской
прозы // Звезда. 1996. № 12. С. 201–209; Каганская М. Белое и красное // Литературное
обозрение. 1991. № 5. С. 93–99; Петровский М. Мастер и Город: Киевские контексты Михаила Булгакова. 2-е издание, исправленное и дополненное. Санкт-Петербург : Издательство
Ивана Лимбаха, 2008. 464 с. и др.
80
См.: Баллонов Ф. Р. Литературные перекрестки и параллели : Леонид Андреев и Михаил Булгаков // Леонид Андреев : материалы и исследования. Москва : Наследие, 2000.
С. 271–281; Богомолов Н. А. Андрей Белый и советские писатели : К истории творческих
связей // Андрей Белый : Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации / составители Ст. Лесневский, Ал. Михайлов. Москва : Советский писатель, 1988. С. 309–337;
Капрусова М. Н. Дополнения к генеалогии некоторых героев романа «Мастер и Маргарита»:
о диалоге М. Булгакова и Л. Андреева // Проблемы изучения и преподавания литературы
в вузе и школе : XXI век : сборник научных трудов. Саратов : Издательство Саратовского
педагогического института, 2000. С. 172–177; Она же. Механизм влияния мировоззренче-
318
Глава 5. В присутствии Мережковского: роман о недавнем и далеком прошлом
Б. Гаспаров выявил значимость Нового Завета как кода, которым
кодируется все творчество М. Булгакова81. Но ведь именно в романных
трилогиях Мережковского рождается отношение к истории как к тексту, который получает историософское осмысление, прочитываясь через призму Апокалипсиса. Не меньшее значение для понимания «Белой
гвардии» и «Мастера и Маргариты» М. Булгакова имеет сложная литературная игра, роднящая его с «тайновидцем цитат» Д. Мережковским.
На уровне поэтики булгаковского повествования важной особенностью является введение исторического плана через образы культуры,
сближающее его с Мережковским-романистом.
Не беря на себя смелость утверждать, что М. А. Булгаков осознанно
наследует жанровую традицию Д. С. Мережковского (для этого не хватает фактических данных), обратимся к выявлению тех связей, которые
обнаруживаются при сопоставлении текстов двух авторов. В первую
очередь нас будет интересовать характер репрезентации темы человек
и история в двух романах М. Булгакова.
5.3.1. «Белая гвардия» и трилогия «Царство Зверя»: формы репрезентации человека и истории
Роман «Белая гвардия», хотя и уступает «Мастеру и Маргарите» по
смелости интерпретаций и общему количеству посвященных ему работ,
исследован сегодня глубоко и разносторонне. Среди приоритетных для
нас подходов – выявление вертикали «время – вечность», признание
постсимволистской природы булгаковских романов и игрового характера диалога автора с читателем. При этом в истолковании философских
и эстетических параметров романного текста в среде литературоведов
нет единства, сохраняется атмосфера дискуссионности.
ских и эстетических установок Л. Андреева на становление авторской концепции в романе
М. Булгакова «Мастер и Маргарита» // Проблемы целостного анализа художественного произведения : сборник статей. Борисоглебск : БГПИ, 2001. Вып. 2. С. 17–27; Савельева М. С.
«Чортова дюжина» : К вопросу о творчестве Федора Сологуба и истоках романа М. А. Бул-
гакова «Мастер и Маргарита» // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология.
2015. № 3. С. 171–177;
тура. 2005. № 3. С. 38–72; Фиалкова Л. А. Москва в произведениях М. Булгакова и А. Белого // М. А. Булгаков-драматург и художественная культура его времени : сборник статей /
составитель А. А. Нинов. Москва : Союз театральных деятелей РСФСР, 1988. С. 358–368;
Фотиадис Д. К. Концепция личности в творчестве Л. Н. Андреева и М. А. Булгакова : художественный неомифологизм и проблема амбивалентности характера: автореферат диссертации … кандидата филологических наук. Краснодар, 2008. 19 с.; Яблоков Е. А. Андреевские
мотивы в творчестве М. Булгакова // Эстетика диссонансов. О творчестве Л. Н. Андреева:
межвузовский сборник трудов [к 125-летию со дня рождения писателя]. Орел : ОГПУ, 1996.
С. 31–36 и др.
81
См.: Гаспаров Б. Новый Завет в произведениях М. А. Булгакова.
Токарев Д. В.
Михаил Булгаков и Федор Сологуб // Русская литера-
319
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Все чаще объектом изучения становится историософский характер
авторской концепции истории, истоки которой видятся во влиянии на
писателя духовного опыта русского религиозно-философского ренессанса Серебряного века (В. C. Соловьёва, Н. А. Бердяева)82и русской
классической литературы (А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, М. Е. Салтыкова-Щедрина)83. Н. Д. Гуткиной
«Белая гвардия» рассматривается как «роман нового типа»84, который
остается «классическим русским романом» и не может быть рассмотрен
по «иному ведомству». Основанием для подобного утверждения, по мнению исследователя, является доверие писателя высшему замыслу, который и определяет его как реалиста: «Вот эту высочайшую степень доверия Булгакова-художника к Божьему миру и его сокровенному замыслу,
из которой следует его миссия воплощения мира в тех самых формах,
в которых этот замысел состоялся, открывают связи писателя с русской
литературной традицией, классической русской литературой»
85
.
Альтернативным по отношению к подобной трактовке художественно-философского мышления М. А. Булгакова представляется подход Е. А. Яблокова, который в своих исследованиях 1990–2010-х годов
последовательно выявляет амбивалентный характер авторской позиции
по вопросам смысла истории, видя в писателе художника, причастного
к неклассическим философским и эстетическим исканиям XX века86.
82
См.: Гуткина Н. Д. Роман М. А. Булгакова «Белая гвардия» и русская литературная
традиция : автореферат диссертации … кандидата филологических наук. Нижний Новгород,
1998. 19 с.; Коханова В. А. Роман М. А. Булгакова «Белая гвардия» сквозь призму хронотопа.
Москва ; Ярославль : Ремдер, 2008. 164 с. и др.
83
См.: Бэлза И. Ф. К вопросу о пушкинских традициях в отечественной литературе.
На примере произведений М. А. Булгакова // Контекст-1980. Москва : Наука, 1981. С. 156–
248; Гуткина Н.Д. Роман М.А. Булгакова«Белая гвардия» и русская литературная традиция;
Золотусский И. Заметки о двух романах Булгакова // Литературная учеба. 1991. № 2. С. 147–
165; Лурье Я. С. Историческая проблематика в произведениях М. Булгакова : М. Булгаков
и «Война и мир» Л. Толстого // М. А. Булгаков-драматург и художественная культура его
времени. С. 190–201; Он же.После Толстого: Исторические воззрения Толстогои проблемы
XX века. Санкт-Петербург : Дмитрий Буланин, 1993. 166 с.; Немцев В. И. Михаил Булгаков :
Становление романиста. Самара : Издательство Саратовского университета, Самарский филиал. 1991. 164 с.; Химич В. В. «Странный реализм» М. Булгакова. Екатеринбург : Издательство Уральского университета, 1995. 233 с.; Яблоков Е. А. Роман Михаила Булгакова
«Белая гвардия». Москва : Языки русской культуры, 1997. 192 с.; Яновская Л. Творческий
путь Михаила Булгакова. Москва : Советский писатель, 1983. 319 с. и др.
84
ГуткинаН. Д. РоманМ. А. Булгакова «Белая гвардия» и русскаялитературнаятрадиция.
С. 15.
85
Там же. С. 17.
86
См.: Яблоков Е. А. Роман Михаила Булгакова «Белая гвардия»;Он же. Художественный
мир Михаила Булгакова; Он же. Подвал мастера. М. А. Булгаков : поэтика и культурный
контекст.
320