Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
– в чем состоит новизна художественного воплощения истории в ро-
манных повествованиях Мережковского;
– какие повествовательные приемы позволяют писателю преодолеть
«шопенгауэровскую коллизию» – примирить историю и филосо-
фию, время и вечность.
На наш взгляд, изучение принципов художественно-исторического
познания писателя и авторскихповествовательных стратегий, соприродных его видению минувшего, не может быть продуктивным без учета
отечественной практики осмысления эстетизации гносеологии в культуре Серебряного века и результатов современных семиотических исследований в трактовке истории как текста.
2.2.2. Эстетизация гносеологии в культуре Серебряного века
Представление об ослаблении интереса к истории в творчестве
Д. С. Мережковского, долгое время доминировавшее в литературоведении, методологически опиралось на позитивистские и марксистские
трактовки категории историзма, в отталкивании от которых формировалась концепция художественного мышления Серебряного века.
По мнению Е. Эткинда, «людям позитивистской эпохи свойственен
историзм, людям поэтической – этернизм»55(выделено автором. –
Т. Д.) и «отказ от историзма и социологических мотивировок поведения
влечет за собой иные соотношения внутри национальной культуры
<…> В XX веке исторические интересы чрезвычайно ослаблены,
место истории занимает философия, чаще всего так или иначе
связанная с богословием»56.
Думается, что корректнее говорить не об ослаблении интереса, а об
изменении отношения к истории в литературе конца XIX – начала XX века. Сошлемся на мнение В. А. Келдыша: «<…> в литературе рубежа
отчуждение от идеологических программ чаще всего вовсе не означало
отчуждения от большой истории (вопреки иным литературным декларациям). Напротив, происходило в конечном счете неминуемое сближение
с нею, все сильнее вторгающейся на исходе века в частную, отдельную
жизнь <…> именно символисты особенно остро и проницательно ощутили катастрофизм текущей истории <…> Иное дело – менялся сам ха-
рактер восприятия истории. Здесь как раз и сказывался резко повысившийся в литературе рубежа удельный вес “бытийной” мысли. История
неизменно возводилась к категориям изначально более широкого плана,
55
Эткинд Е. Единство «серебряного века». С. 13.
56
Там же. С. 15.
101
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
чем конкретно исторические, поверялась вышеисторическими мерилами, что передалось и постсимволистским направлениям»57(выделено
нами. – Т. Д.).
Смена культурной парадигмы, произошедшая в последние десятилетия XX века, отказ от идеологических клише позволили переосмыслить такие эстетические категории, как историзм, неомифологизм и др.
Предложенные современными учеными трактовки возникшего в недрах символизма неомифологизма как специфической формы сопряжения субстанциального и исторического в искусстве XX века58имеют методологическое значение для исследователя историософских романов
Д. С. Мережковского.
По мнению В. А. Келдыша, «в истинно значительных <…> явлениях мифопоэтическое не вытесняет историю, а возвышается над нею, что
означает несомненный приоритет бытийных критериев, но при сохраняющемся остром интересе к историческому процессу»59. Для отечественного литературоведения последних десятилетий XX – начала XXI века характерно стремление к переосмыслению категории художествен-
ный историзм. Показательно толкование данного понятия, предложенное В. Н. Топоровым: «<…> творчество великого писателя, даже если
он исключительно мифотворец и / или поэт “настоящего”, всегда в принципе исторично (по крайней мере, как соответствие изображаемогодуху
времени)»60. Ученый настаивает на том, что данная категория не только
не исключает, а напротив, предполагает «умение обнаруживать в самом
“историческом”, уже с самого начала явленном как таковое, его “транс-
исторический”, то есть за пределы истории выходящий смысл (сфера историософии, мистики истории, ее провиденциального аспекта и т. п.)»61.
Для нас в связи с изучением историософских романов Д. С. Мережковского принципиальное значение имеют размышления В. Н. Топорова
«о способности к операции перевода “исторического” в “не-историче-
ское”, то есть к установлению соответствий между элементами обеих
57
Келдыш В. А. Русская литература «серебряного века» как сложная целостность // Рус-
ская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). Кн. 1. С. 44–45.
58
См.: Минц З. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских сим-
волистов // Ученые записки Тартуского государственного университета. 1979. Вып. 459.
С. 77–105 (Творчество А. А. Блока и русская культура XX века : Блоковский сборник.
Вып. 3); Лотман Ю. М., Минц З. Г. Литература и мифология // Ученые записки Тартуского
государственного университета. 1981. Вып. 546. С. 35–55 (Труды по знаковым системам. 13:
Семиотика культуры); Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ : Исследования в области
мифопоэтического : Избранное. Москва : Издательская группа «Прогресс» – «Культура»,
1995. 624 с.; Он же. Петербургский текст русской литературы : Избранные труды; и др.
59
Келдыш В. А. Русская литература «серебряного века» как сложная целостность. С. 45.
60
Топоров В. Н. Петербургский текст русской литературы : Избранные труды. С. 263.
61
Там же. С. 264.
102
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
этих сфер» и «о способности к операции перевода “сверх-исторического” в “историческое”, то есть тоже к установлению соответствий между
этими двумя сферами»62(выделено автором. – Т. Д.).
Среди исследователей творчества писателя данная проблема, на
наш взгляд, не получила необходимого рассмотрения63. Н. В. Барковской принадлежат убедительные суждения о необходимости «анализа
принципов и приемов совмещения исторического и надысторического,
исторического и мифологического начал в художественной структуре»
романов Д. С. Мережковского, «давших импульс развитию всего жанра
символического романа в русской литературе»64. Предпринятый ею анализ первой трилогии писателя свидетельствует о том, что характерный
для писателя метаисторический подход к прошлому «состоит не в исключении или игнорировании исторического, преходящего (“мгновенного”), а в установлении его связи с вечным, метафизическим, вселенским»65. Данное справедливое суждение не снимает вопроса о специфике «примирения» исторического и надысторичского начал в художественной структуре романов Д. С. Мережковского, но напротив, стимулирует обращение к его рассмотрению.
Без выявления принципов художественно-исторического мышления Мережковского, обусловливающих свойственную его романам
«нераздельность и неслиянность» исторического и надысторического
планов бытия, невозможно подойти к осмыслению процессов текстопорождения в его трилогиях «Христос и Антихрист» и «Царство Зверя».
На наш взгляд, отношение к истории как тексту, определяющее
позицию автора – читателя и интерпретатора событий далекого
прошлого, – ключ к пониманию его историософской прозы. Представляется, что именно в гносеологической сфере, в изменении метода
познания истории коренятся открытия Мережковского-художника,
недостаточно изученные и оцененные современными литературоведами.
Гносеологическую доминанту эпохи конца XIX – начала XX века,
оказавшей влияние на творчество Д. С. Мережковского и, в свою очередь, испытавшей воздействие его религиозно-философских и эстети-
62
Топоров В. Н. Петербургский текст русской литературы : Избранные труды. С. 264.
63
Отметим, что в работах большинства современных исследователей, исходящих из мифопоэтического понимания природы художественного мышления Д. С. Мережковского, рассмотрение вопросов жанровой специфики не предполагает обращения к анализу художественно-исторической составляющей (см.: Минц З. Г. Комментарии // Мережковский Д. С.
Христос и Антихрист : в 4 томах. Т. 4. С. 598–636; Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика
жанра в русской литературе конца XIX – начала XX века; и др.).
64
Барковская Н. В. Поэтика символистского романа. С. 21.
65
Там же. С. 10.
103
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
ческих исканий, З. Г. Минц видит в панэстетизме, под которым исследователь понимает «широчайшую экспансию художественных методов
познания в области, традиционно закрепленные за философией, наукой,
публицистикой»66(выделено автором. – Т. Д.). Проявления этой экс-
пансии обнаруживаются в «эстетизации гносеологии» у Вл. Соловьева,
философская картина мира которого строится на «уподоблении мира
и процесса становления мирового универсума – мифоподобному тексту, в котором легко вычленяются “персонажи” и “сюжет” всемирного
развития»67. В рамках «нового искусства», по мнению исследователя,
наблюдается «введение элементов художественных методов миропознания в нехудожественные по традиционному кругу тем и задач произведения» – «экспансия образности в литературную критику и литературоведение» и – еще дерзновеннее – «рассмотрение любых проблем как художественное». В пределе возникает, по мнению З. Г. Минц, стремление
«подчинить сампроцесс познания законам художественного мышления,
а фиксацию его результатов уподобить художественному тексту»68(выделено автором. – Т. Д.).
З. Г. Минц не включает произведения Д. С. Мережковского
в круг рассматриваемых текстов, но предложенный автором статьи
подход к осмыслению искусства Серебряного века позволяет понять
принципы познания реальности, определяющие его новаторство
как художника, публициста, литературного критика. В современном
мережковсковедении гносеологические принципы писателя за редким
исключением69не учитываются при изучении его разносторонней
литературной деятельности. Между тем внутреннее единство
66
Минц З. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символи-
стов. С. 80–81.
67
Там же. С. 81.
68
Там же.
69
Одним из немногих исследователей, усматривающих в гносеологии Д. С. Мережковского ключ к его творчеству, является Я. В. Сарычев, но его подход кардинальным образом
отличается он нашего. Автор монографии «Религия Дмитрия Мережковского: “Неохристианская” доктрина и ее художественное воплощение» рассматривает художественное наследие писателякак беллетризованную форму воплощения его«религии»: «<…> в своем идеале творчество Мережковского стремится оформиться как полноценная религия гностического толка» (c. 171). Прочитывая романыпервой трилогии писателя через призму его «эротической системы <…> плод гностического метода и “спровоцированного” им определенного
типа мистико-эротической гносеологии» (c. 171), В. Я. Сарычев обнаруживает в «Юлиане
Отступнике» и «Леонардо да Винчи» наличие мистериального сюжета, «не совпадающего
или не всегда совпадающего с сюжетом реальным, “историческим”» (c. 99), и тем самым
обогащает представление об их содержательной и формальной новизне. Неприемлемым
для нас является слишком жесткое подчинение художественных текстов «идеологическому»
заданию.
104
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
творчества художника-мыслителя, как мы попытаемся показать
в дальнейшем, обеспечивают именно они.
К. Г. Исупов рассматривает характерную для эпохи конца XIX –
начала XX века эстетизацию истории как неотъемлемое свойство отечественного философско-исторического и художественно-исторического
сознания70. По его мнению, именно эстетика является универсальным
языком эпохи, опорным понятием, на котором строится описание объектов истории. Исследователь вводит в современное научное сознание
термин «эстетика истории», восходящий к понятию «историческая эстетика», употребляемому А. И. Герценом и Н. А. Бердяевым71. Под «эстетикой истории» К. Г. Исуповым понимается характерный для русской
культуры «взгляд на историю как на эстетический артефакт», «восприятие прошедшего и исторической современности как художественного
произведения»72.
Выявляя укорененность в отечественной философии тенденции
к эстетизации истории (от «живознания» А. Хомякова до «Живого
знания» С. Франка), ученый рассматривает «эстетизированные модели
исторического процесса» как доминанту духовной жизни эпохи
конца XIX – начала XX века: «В научной прозе Н. Данилевского
и К. Леонтьева, а также В. Розанова и А. Блока, в построениях
авторов иного плана (П. Сорокин, евразийцы и наследующий
их опыт Л. Гумилев) мы имеем дело с эстетической материей
факта, события, процесса, с эстетической мотивацией поступков,
“художественной” детерминацией мирового потока, с человечеством
художников. Подобная судьба ожидала и идеологию “Всеединства”:
в самой семантике этого термина содержалась эстетическая программа
понимания феноменов истории»73.
Для исследователя романов Д. С. Мережковского принципиально
важен «тот факт, что русская философская мысль и труд историографа
также понимала в векторе художественной деятельности»74. В 1929 году
Ф. Степун писал: «< …> история не естественная наука. Структура ее
70
См.: Исупов К. Русская эстетикаистории. Исследователь не рассматриваетисториософскую концепцию Д. С. Мережковского, равно как и особенности художественно-исторического повествования в трилогиях «Христос и Антихрист» и «Царство Зверя», но методология и методика анализа религиозно-философских концепций Cеребряноговека и специфики
художественно-исторического мышления А.Блока, В. Брюсова,А. Платонова и др. представляют для нас несомненный интерес.
71
См. об этом: Исупов К. Г.Романтик свободы (Русская классикаглазами персоналиста) //
Бердяев Н. А. О русских классиках. С. 21.
72
Исупов К. Русская эстетика истории. С. 3.
73
Там же. С. 23.
74
Там же. С. 18.
105
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
объективности во многих отношениях гораздо ближе к структуре объективности эстетической, чем естественно-научной», «сущность исторического процесса заключается в постоянном переоформлении сверхисторического содержания жизни»75.
Таким образом, современные исследователи фиксируют наличие
двойной эстетической кодировки прошлого в культуре рубежа веков,
во-первых, в силу художественной природы исторического знания, вовторых, вследствие придания истории, осмысляемой в историософском
ключе, художественной завершенности. В современных семиотических
исследованиях оба уровня эстетизации прошлого получают методологическое обоснование.
2.2.3. История как текст: методологический аспект
Обращаясь к историческому материалу, художник, как и историк,
независимо от того, осознает он это или нет, встает на путь интерпретации текста истории. История является универсальной формой ретроспективы и представляет собой способ удержания многообразия событий включением их в единую последовательность, порядок которойименуется ее внутренней логикой. Семантика всех элементов этого ряда
задается их положением в нем: события выступают ориентирами (озна-
чающими) в отношении друг друга. С семиотической точки зрения это
позволяет представить историю, с одной стороны, как текст, а с другой – как речь.
Действительно, в двух своих основных значениях история есть, вопервых, тотальное множество всех произошедших событий и, во-вторых, всякая версия прочтения этого текста, которая позволяет выстроить
в единую линию некоторую часть его знаков и сделать данный контекст
определяющим для семантики остальных событий.
В современных семиотических исследованиях, в первую очередь
в трудах Ю. М. Лотмана, выявляются механизмы кодирования исторического события при переводе его в текст. При этом, как убедительно показывает ученый, происходит упорядочение событий и внесение смысла
в историю: «Превращение события в текст, прежде всего, означает пересказ его в системе того или иного языка, то есть подчинение его определенной заранее данной структурной организации. Само событие может
представать перед зрителем (и участником) как неорганизованное (хаотическое) или такое, организация которого находится вне поля осмысления, или как скопление нескольких взаимно не связанных структур.
75
Цит. по: Исупов К. Русская эстетика истории. С. 18.
106
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
Будучи пересказано средствами языка, оно неизбежно получает структурное единство. Единство это, физически принадлежащее лишь плану
выражения, неизбежно переносится в план содержания. Таким образом,
самый факт превращения события в текст повышает степень его организованности. Более того, система языковых связей неизбежно пере-
носится на истолкование связей реального мира»76(выделено нами. –
Т. Д.).
Для анализа историософского романа Мережковского как обусловленного творческой индивидуальностью писателя способа организации
текста истории в художественном целом методологическое значение
имеют суждения Ю. М. Лотмана о разных уровнях структурированно-
сти текста истории, обеспечивающих его связность: «Высказывание
неизбежно организует материал во временных и причинно-следственных координатах, поскольку они присущи структуре языка. Однако если принудительный характер грамматической организации материала
особенно ощутим в пределах фразы, то на более высоких уровнях син-
тагматической структуры выступают вперед принципы нарративной
организации. Нарративность подразумевает связанный характер текста»77(выделено нами. – Т. Д.).
Особое значение для нашего исследования имеет выявление
Ю. М. Лотманом таких форм организации нарратива, как сюжет и –
в качестве высшей иерархической ступени построения нарративного
текста – идеологическое кодирование: «Смысловая связанность
повествовательных сегментов образует сюжет, который есть такой же
закон нарративного текста, как синтаксическая связь – закон построения
правильной фразы. Но если рассказ о действительности требует сюжета
(сюжетов), то из этого вовсе не следует, что сюжеты имманентно
присущи действительности. События реальной жизни, заполняющие
некий пространственно-временной континуум, нарративный текст
вытягивает в сюжетно-линейное построение <…> К этому еще
следует прибавить идеологическое кодирование, составляющее
высшую иерархическую ступень построения нарративного текста
<…>»78.
Этот подбор кода к тексту истории иначе именуется философией
истории и полностью реализуется в дискурсе историографии. Любое
(сколь угодно «нейтральное») историографическое описание всегда
осуществляется в горизонте того или иного кода, т. е. в тени той
или иной философии истории и ее синтеза. В зависимости от того,
76
Лотман Ю. М. Исторические закономерности и структура текста. С. 339.
77
Там же. С. 340.
78
Там же. С. 341.
107
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
является ли предлагаемый код единственным и универсальным
либо множественным и имеющим лишь региональное применение
(т. е. способным собрать лишь ближайшие, смежные элементы
в фигуру замкнутой цивилизации), история носит либо глобальный,
либо локальный и множественный характер. При историософском
подходе историк выступает как обладатель кода кодов, «внешнего»
для любых цивилизационных условий. При этом внутренний код
цивилизации, собирающий все события ее истории и надежно
защищающий ее от адекватной коммуникации с чужой историей,
редуцируется при переводе на метаязык историографии. Нарушая
правила чтения (понимания) исторических эпох (эонов, формаций, цивилизаций), владелец кода кодов – автор историософской
концепции – предлагает «надвременные» значения временных
элементов.
Таким образом, тот факт, что Д. С. Мережковский постигает минувшее с точки зрения своей историософской концепции, не является
чем-то абсолютно новым ни для историографии, ни для исторического
романа. Другое дело, что он не пытается скрыть наличие кода в тексте,
напротив, используя разные поэтические и риторические приемы, отчетливо «проговаривает» идею грядущего синтеза, предлагая на каждом
этапе своего творчества его новую «формулу», каждый раз претендуя на
истинность пророчества. При сравнении с классическим историческим
романом обращают на себя внимание не скрываемая автором актуализация истории, субъективно-личностная окрашенность повествования,
преобладание интерпретации над изложением («пересказом» текстов истории), структурообразующая роль кода. Все это безусловно ведет к возрастанию роли условности, нарушению принципов миметического по-
вествования.
Итак, метод познания минувшего в творчестве Мережковского
исследуется в данной работе через призму «чтения» и интерпретации
«текстов» истории. Тем самым мы подходим к пониманию, что
одним из продуктивных векторов изучения наследия Мережковского
является осмысление герменевтического характера его познавательной
деятельности. В философском аспекте эта проблема раскрывается
в монографиях Н. К. Бонецкой «Дух Серебряного века (феноменология
эпохи)» и «В поисках Неведомого Бога. Мережковский-мыслитель»79.
Д. Мережковский именуется исследователем одним из первых
русских герменевтиков наряду с Л. Шестовым. По ее мнению, именно
герменевтика является ключом к ответу на вопрос: «Почему <…>
79
Бонецкая Н. К. Дух Серебряноговека (феноменология эпохи);Она же. В поисках Неве-
домого Бога. Мережковский-мыслитель.
108
Глава 2. Историософский роман Д. С. Мережковского как эстетический феномен
в духовной культуре Серебряного века так тесно, на личностном уровне,
переплелись философская мысль и искусство?». Автор монографии
считает, что «mainstream’ом русской мысли Серебряного века
является герменевтика – как стиль, метод, – более того, содержание
философствования»80(выделено автором. – Т. Д.). Данный тезис
получает реализацию в исследовании Бонецкой в двух направлениях –
в аспекте выявления изоморфности русской и западной философии
XX века и влияния Мережковского-критика на современников –
Н. Бердяева, Вяч. Иванова, С. Булгакова и др. При этом исследователь
исходит из классического для завершившегося XX века гадамеровского
понимания термина герменевтика – как самостоятельного направления
в философии. Думается, что по отношению к Мережковскому и его
современникам корректнее говорить о герменевтике в дильтеевском ее
истолковании – как о методе познания в науках о духе.
В. В. Полонский, один из ведущих отечественных исследователей
эмигрантского творчества Д. С. Мережковского, приступая к изучению
«мифологизированных биографий» писателя, выявляет ведущие тенден-
ции в биографике 1910–1920-х годов и среди них герменевтико-феноме-
нологическую, ориентированную «не на описание, а на реконструкцию
истории личности»81(выделено автором. – Т. Д.). По мнению ученого,
«в основе этой биографической тенденции лежит разработанная на ру-
беже ХIX–XX вв. В. Дильтеем и его школой герменевтическая “теория
(исторического) понимания”»82. В. В. Полонский не рассматривает эмигрантское творчество Д. С. Мережковского в этом ключе, но уже само обращение к дильтеевской герменевтике при изучении жанра биографии
в наследии писателя представляется показательным.
В своем исследовании мы стремимся к выявлению единства
герменевтического метода познания писателя, применяемого им как
при осмыслении художественных текстов классиков и современников
в литературной критике, так и исторических эпох и великих личностей
в романистике. При этом для нас принципиально важным является
не определение места Мережковского в отечественной философии
начала XX века, а постижение характера отношения к истории в его
художественных и эссеистических текстах, поэтому мы не часто
пользуемся термином герменевтика, а вводим понятие рецептивная
«эстетика истории».
80
Бонецкая Н. К. Дух Серебряного века (феноменология эпохи). С. 495.
81
Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX –
начала XX века. С. 115.
82
Там же. С. 114.
109
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
2.3. Формирование «эстетики истории» Д. С. Мережковского: рефлексия писателя о познании прошлого
Мережковский начинает работу над первым романом в 1890 году83.
На протяжении последующих полутора десятилетий его главным делом является создание трилогии «Христос и Антихрист»84. Для понимания художественно-исторического мышления писателя важно свидетельство современников о том, что замысел трилогии «Христос и Антихрист», включающей романы о поздней Античности «Юлиан Отступник» (IV в.), о европейском Возрождении «Леонардо да Винчи» (XV в.)
и о Петровской эпохе в русской истории «Пётр и Алексей» (XVII в.),
возник у Мережковского сразу85. Таким образом, каждый из романов изначально (до написания, во время отбора исторических материалов, обдумывания композиции и т. д.) и в процессе создания не был изолирован
от двух других, и более того, воспринимался как внутренне связанный
с ними общими идеями и единством повествования.
Художественное творчество писателя сопровождается авторефлексией в мемуарных и литературно-критических текстах. 1890-е годы –
период формирования представлений Д. С. Мережковского о методе
и языках описания реальности в «новом искусстве» («Записная книжка
1891 г.»86, «О причинах упадкаи о новых течениях современной русской
83
Как вспоминает З. Н. Гиппиус, он нарушает принятое между супругами «соглашение»
о разделении сфер художественной деятельности: «В это лето надо отметить вот что: Д. С.
пришел ко мне и объявил, что наше условие нарушается. Какое? А такое, что я буду писать
только прозу, но не стихи. А он – стихи. Из моей прозы пока ничего не выходило <…>
Но условие я соблюдала <…> И вдруг Д. С. объявляет, что он намерен заняться прозой!
Да, он уже начал роман. Какой? Оказывается – исторический, об Юлиане-отступнике» (Гип-
пиус З. Н. Дмитрий Мережковский // Гиппиус З. Н. Живые лица. Воспоминания. Тбилиси :
Мерани, 1991. С. 191). Анализ мемуарных источников, свидетельствующих о начале работы
над романом в 1890 году, см.: Соболев А. Л. Д. С. Мережковский в работе над романом
«Смерть богов. Юлиан Отступник» // Д. С. Мережковский. Мысль и слово. С. 31–50.
84
«Юлиан Отступник» – первая журнальная публикация под названием «Отверженный» // Северный Вестник. 1895. Кн. 1. С. 71–112;Кн. 2. С. 73–125; Кн. 3. С. 1–52; Кн. 4. С.1–
44; Кн. 5. С. 1–95: Кн. 6. С. 41–88; Леонардо да Винчи // Мир Божий. 1900. Кн. I. С. 194–267;
Кн. II. С. 234–276; Кн. III. С. 141–194; Кн. IV. С. 171–209; Кн. V. С. 195–223; Кн. VI. 131–
195; Кн. VII. С. 130–156; Кн. VIII. С. 119–165; Кн. IX. 148–177; Кн. X. С. 136–170; Кн. XI.
С. 144–201; Кн. XII. С. 117–173; Пётр и Алексей // Новый Путь. 1904. Кн. I. С. 1–38; Кн. II.
С. 112–175; Кн. III. С. 1–18; Кн. IV. С. 1–32; Кн. V. С. 1–27; Кн. IХ. С. 1–47; Кн. X. С. 1–32;
Кн. XI. С. 1–38; Кн. XII. С. 186–227.
85
См., например, информацию в письме Ф. А. Червинского к А. П. Чехову: «М-mе Мережковскую встретил как-то в “Лит<ературном> Обществе”. <…> Муж ее гудит на всех
перекрестках, что пишет какую-то трилогию и что это будет хорошо. Последнему никто
не верит» (цит. по: Соболев А. Л. Д. С. Мережковский в работе над романом «Смерть богов.
Юлиан Отступник». С. 33).
86
Записные книжки и письма Д. С. Мережковского / публикация Е. А. Андрущенко
и Л. Г. Фризмана // Русская речь. 1993. № 4 (июль-август). С. 25–39; № 5 (сентябрь-октябрь).
110