Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
повествовании. В финале II части I книги, посвященной 14 декабря, писатель глазами Голицына показывает утро следующего дня: «Воронье,
чуя добычу, носилось над Невою черными стаями, в белесоватых сумерках утра, со зловещим карканьем. И карканье это сливалось с каким-то другим, еще более зловещим звуком, подобным железному скрежету. <…> Там, на площади, люди железными скребками соскребали
мостовую, соскабливали красный, смешанный с кровью снег, посыпали
чистым, белым <…>» (4, 123). «А пасмурное утро, туманное, тихое,
такое же как вчера, задумалось, на что повернуть – на мороз или оттепель <…>. И казалось, там, за Невою, нет ничего – только белая мгла,
пустота, конец земли и неба, край света. И так же Медный Всадник
на медном коне скакал в эту белую тьму кромешную. / И все скребли,
скребли скребки, скрежеща железным скрежетом. / “Не отскребут, – подумал Голицын. – Кровь из земли выступит и возопиет к Богу, и победит
Зверя!”» (4, 124).
Но символический план «уравновешивается» точкой зрения героя,
свидетеля происходящего, передающей ощущение человека, находящегося в гуще событий. Через восприятие Голицына (слух, обоняние, зрение) вводятся детали, погружающие читателя в атмосферу изображаемого, позволяющие преодолеть «бездну времени» (Д. С. Мережковский)
и условность символического плана, ощутить описываемые в романе события как происходящие «здесь и теперь» и благодаря этому пережить
их предельно эмоционально.
Так, через передачу запахов в повествовании создается двойственный образ стоящих на площади войск: «<…> теплотой дыханий человеческих надышано. От солдат пахло казармою – ржаным хлебом,тютюном и сермягою, а от“маменькина сынка” Одоевского – тонкими духами,
пармскою фиалкою. И вещим казалось Голицыну это соединение двух
запахов» (4, 84). Когданачинается стрельба, то через призму восприятия
героем происходящего передаютсязвуки падающихтел: «Разбитые стекла зазвенели, посыпались.<…> Несколько убитых, свалившись с крыши, стукнулись о мостовую глухо, как мучные кули» (4, 116). «А картечь, врезаясь в нее (толпу. – Т. Д.) с железным визгом и скрежетом,
разрывала, четвертовала тела, так что взлетали окровавленные клочья
мяса, оторванные руки, ноги, головы. Все смешалось в дико ревущем,
вопящем и воющем хаосе» (4, 117). «Рядом с Голицыным кому-то размозжило голову. “Звук такой,как мокрым полотенцем бросить об стену”,
подумал он с удивлением бесчувственным» (4, 118).
При этом в романедоминирует визуальная образность. В авторском
повествовании о герое, находящемся на Сенатской площади 14 декабря
и утром следующего дня, преобладают глаголы смотрения / видения:
261
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
«взглянул», «поглядывая», «увидел», «с любопытством разглядывал»,
«глаза отяжелели», «окинул глазами», «долго смотрел», «оглянулся, что-
бы увидеть» и т. п.
«Голицын окинул глазами площадь. От Сената до Адмиралтейства,
от собора до набережной и далее, по всему пространству Невы до Васильевского острова, кишела толпа многотысячная – одинаково черные,
малые, сжатые, как зерна паюсной икры, головы, головы, головы. Люди
<…> теснились на крышах домов, на фронтоне Сената, на галереях Адмиралтейской башни, – как в исполинском амфитеатре с восходящими
рядами зрителей» (4, 95).
Визуальная образность, являясь характерной чертой романной поэтики Мережковского, не только укоренена в его эстетическом видении
реальности, но является свойством человеческого восприятия как такового. Так, И. Ю. Колесов считает, что зрительному каналу перцепции принадлежит ведущая роль в формировании словесных образов42.
По мнению ученых,даже в тех случаях, когдав описании события основная роль принадлежит тактильному или слуховому каналу, мы воспринимаем и запоминаем эти описания через посредство зрительного образа. Сошлемся на мнение Б. М. Гаспарова, утверждающего, что любые
свойства предмета, описываемые языком, транслируются в зрительный
образ43.
Используемые Мережковским при передаче точки зрения В. Голицына синестетические приемы столь густонасыщают роман,что не только побуждают к сопереживанию декабристам, но и рождают у читателя
эффект присутствия, а фамилия Голицын в силу ее известности вызывает доверие к герою как свидетелю истории. Таким образом, при совпадении ряда повествовательных функций романного персонажа Мережковского с функциями вымышленных неисторических героев В. Скотта, А. Пушкина и других художников XIX века он отличается от них
той ролью, которую играет в структуре художественного диалога автора
с читателем, являясь маркером историчности повествования.
42
См.: Колесов И. Ю. Проблемы концептуализации и языковойрепрезентации зрительного восприятия (на материале английского и русского языков) : автореферат диссертации …
доктора филологических наук. Барнаул, 2008. 34 с.
43
«Сказанное дает основания предположить, что образы, полученные на основе других
видов модальности восприятия, чаще всего становятся синестетическими, поскольку в нашем сознании неизбежно возникает зрительный образ, сопровождающий или даже оттесняющий на второй план звуковые, вкусовые, тактильные или иные представления» (Гас-
паров Б. М. Язык. Память. Образ. Лингвистика языкового существования. Москва : Новое
литературное обозрение, 1996. С. 265–266).
262
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
4.4. Александр I и декабристы: версия Мережковского
Предложенная Д. С. Мережковским разгадка личности Александра I, интерпретация нравственно-психологического состояния
императора в последний год жизни вбирают в качестве одного из
ключевых моментов его отношение к членам тайных обществ. В свою
очередь будущие декабристы предстают в романе как искатели смыслов – «русские мальчики», наследующие нерешенные Александром I
политические и духовные проблемы.
Осмысление художественной версии Д. С. Мережковского невозможно без анализа исторического, религиозно-философского и эстетического дискурсов в составе целого. Нетрадиционность созданного писателем типа исторического повествования побуждает к поиску новых
критериев оценки историзма ее автора, а также позволяет заострить вопрос о характере «диалога» литературы и истории.
Обратимся к выявлению источников авторской концепции, исследованию характера ее художественного воплощения и тем самым постижению специфики историософского романа Д. С. Мережковского как
художественно-исторического повествования.
Для Мережковского исходной «формулой» личности Александра I
была строка П. А. Вяземского «сфинкс, неразгаданный до гроба». Художнику, создающему романный образ императора в последние полтора
года его жизни, необходимо было найти ответы на целый ряд загадок
в судьбе героя. Почему, зная с 1820 года о существовании тайных обществ, он не предпринял серьезных мер против заговорщиков? Каковы
были внутренние причины отказа Александра I от курса реформ? Что
дало основания для возникновения в народном сознании после смерти
императора легенды о Федоре Кузьмиче?
Разгадка героя требовала формирования собственной художественно-исторической версии событий, вбирающей разные, зачастую противоречащие друг другу свидетельства мемуаристов и их интерпретаторов
и собственный взгляд на роль Александра в духовной истории России.
Ключ к поступкам Александра I в последние месяцы его правления
писатель ищет не в социально-политической, а в нравственно-психологической и духовной сферах. В художественной концепции Д. С. Мережковского, безусловно, учитываются высказанные историками суждения о причинах бездействия императора по отношению к участникам тайных обществ. Среди наиболее авторитетных предшественников
Д. С. Мережковского Н. К. Шильдер – создатель четырехтомного труда «Император Александр I, его жизнь и царствование» (1897–1898).
В четвертом томе его исследования присутствуют многие темы, мотивы,
263
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
документально засвидетельствованные эпизоды, которые вводятся писателем в романное повествование. Это и информация о реакции Александра I на доклад Васильчикова о тайных обществах («Не мне подобает
карать»), и характеристика записки Бенкендорфа 1821 года, найденной
после кончины императора в его кабинете в Царском Селе без какихлибо пометок, и свидетельства современников о восприятии императором власти как непереносимого бремени, и мотив «усталого мученика,
погрузившегося в мистические созерцания», и многое другое.
И Н. К. Шильдер, и Д. С. Мережковский включают в тексты своих повествований в качестве одного из авторитетных источников слова
Александра I, сказанные им И. В. Васильчикову, подавшему императору
первое по времени агентурное донесение о тайных обществах, составленное М. К. Грибовским.
Этот эпизод в исследовании Шильдера предстает как психологически достоверный, близкий авторскому представлению о личности императора: «Государь, выслушав эти разоблачения, которые, по-видимому,
не были для него неожиданны, долго оставался задумчивым и безмолвным, погрузившись в глубокое и тихое размышление; потом он произнес
по-французски слова, имеющие важное историческое значение: “Дорогой Васильчиков, вы, который находитесь на моей службес начала моего
царствования, вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения”. После долгого молчания Александр прибавил еще: “ <…>
Не мне подобает карать”. Действительно, Александр должен был признать, что стремления тайных обществ не шли в разрез с его прежними
убеждениями и что, следовательно, преследовать членов этого общества
значило бы преследовать самого Александра I 1801-го и последующих
годов»44.
Современный историк В. В. Пугачев в монографии «Пушкин, Радищев и Карамзин» оценивает трактовку Шильдера как одну из версий
и высказывает сомнение в искренности Александра I, сопоставляя его
слова с делами: «Возможно, что эти слова и были сказаны. Но поверить
в их искренность невозможно – Пушкин был выслан именно за такие
“увлечения”»45. Анализируя поведение Александра I, ученый объясняет
его бездействие осторожностью и расчетливостью: «Царь был осторожен и расчетлив. Арест членов тайного общества дворян, без достаточных оснований, мог бы показаться “вторым изданием” павловского царствования и вызвать нежелательные осложнения во взаимоотношениях
44
Шильдер Н. К. Император Александр Первый : его жизнь и царствование : в 4 томах.
Санкт-Петербург : Типография А. С. Суворина, 1898. Т. 4. С. 204.
45
Пугачев В. В. Пушкин, Радищев и Карамзин. Саратов : Издательство Саратовского уни-
верситета, 1992. С. 80.
264
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
с дворянством. А между тем, предъявить серьезные обвинения членам
тайного общества в 1821 г. было трудно. Союз Благоденствия распущен,
его устав не криминален, тайные общества в России не были пока запрещены, а о планах цареубийства известно не было. Публикация сведений о Союзе Благоденствия могла вызвать оживление консервативной
оппозиции, выступавшей против всяких реформ. Это тоже не входило
в планы царя. К тому же Александр I явно преувеличивал силы тайного
общества»46.
Писатель идет иным путем. Наследуя ряд мотивировок Н. К. Шильдера в трактовке поведения Александра I в последние месяцы егоправления, Мережковский не ограничивается ими, обращаясь к другим источникам, на которые, возможно, ему указал при встрече великий князь Николай Михайлович. Характерно, что один из ведущих мотивов романа –
непреходящая мука Александра I, вызванная насильственной смертью
отца и чувством собственной вины за произошедшее, отсутствующая
у Н. К. Шильдера, занимает значительное место в «Опыте исторического исследования», создаваемом Николаем Михайловичем одновременно с романным повествованием Мережковского. И в романе Д. С. Мережковского, и в «Опыте исследования» Н. М. Романова привязанность
Александра I к Аракчееву объясняется преданностью последнего Павлу I. Оба автора включают в свои тексты свидетельства о постоянных
напоминаниях Аракчеева императору о мученической смерти отца.
Так, опираясь на мнение Кизеветтера, привлекая материалы переписки Александра I с Аракчеевым, Николай Михайлович предлагает
свое объяснение привязанности Александра к «тусклому облику Алексея Андреевича»: «<…> не малую роль сыграли в отношениях между
этими столь противоположными натурами и результаты трагического
исчезновения императора Павла, гдеАракчеев остался в стороне, а Александр был причастен, дав разрешение действовать заговорщикам.Постоянный гнет события 11 марта 1801 года не оставлял Александра во всю
его жизнь, а когда душевные тревоги стали превращаться в религиозномистическое настроение, то его влекло именно к томучеловеку, который
был когда-то посредником между ним и покойным отцом, тень которого
преследовала столь назойливо Александра, что он не мог от нее отделаться. И в этом отдавал себе ясный отчет сам Аракчеев, который при
всяком удобном и неудобном случае напоминал державному покровителю о его незабвенном батюшке»47.
46
Пугачев В. В. Пушкин, Радищев и Карамзин. С. 81.
47
Великий Князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического ис-
следования. Т. 1. С. 279.
265
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
В романе Мережковского приведенные великим князем факты, касающиеся взаимоотношений императора с Аракчеевым, воплощаются
в пластические картины, а мотив вины перед отцом вводится как одно из
ведущих объяснений бездействия Александра по отношению к членам
тайных обществ.
Д. С. Мережковский соединяет оба мотива вины Александра – вину
за невольное отцеубийство и страх Божьего наказания за это прегрешение и вину перед молодыми людьми, унаследовавшими его либеральные
искания, за измену идеалам юности и страх перед осознанным «детоубийством». При этом писатель избегает однолинейности в изображении личности императора. Александр I неоднократно «проговаривается» в романе, высказывая тайную мысль о необходимости казни заговорщиков.
Первое упоминание в романе о них возникает во внутреннем монологе императора во время чтения записки члена Государственного
Совета адмирала Мордвинова о смертной казни: «“Прошло более семидесяти лет, как смертная казнь отменена в России, – писал Мордвинов. – Восстановление оной казни в новоиздаваемом уголовном уставе,
при царствовании императора Александра I, приводит меня в смущение
и содрогание. Я не дерзаю помыслить, что казнь сия, при благополучном
его величества правлении, сделалась нужнее, нежели в то время, когда
была отменена…”
“Да, нужнее, – подумал, – если будет суд над ними…”
Сморщился, как от внезапной боли, поскорее отложил записку о казни и стал читать другую – о кнуте» (3, 135–136).
Автор вводит в роман мысленный разговор Александра I с Валерианом Голицыным, в ходе которого обнаруживается двойственность позиции императора по отношению к заговорщикам – готовность простить /
казнить: «Что скажет еще, хорошенько не знал, но чувствовал, что будет
умилительно. И тот не устоит – заплачет, упадет к ногам его. Сначала –
он, а потом и другие. Все придут с повинной головой. И он простит их,
как отец прощает блудных сынов своих. А если и казнит кого, то среди
ликования общего, никто не заметит» (3, 348).
В процессе размышлений, переживаний, внутренней борьбы Александр I приходит к пониманию невозможности разрешения мучащих его
нравственных проблем: «Он – жертва, а они убийцы; или жертвы – они,
а он – палач: этого никакими словами не скроешь. Не слова нужны, а дела. Казнить злодеев, – вот что надо. “Надо и нельзя, нельзя и надо”, –
опять, как тогда, 11 марта. Ничего не решит, ничего не сделает, пальцем
не двинет. Как в летаргии – все слышит, все знает, чувствует и не может
дать знак, чтоб его не хоронили заживо.
266
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
– А они смеются! А они смеются!..» (3, 349).
Александр I продолжает неотступно думать о них и перед смертью,
но так и не отдает приказания арестовать заговорщиков.
Рассмотрим более внимательно, как соединяются в романе мотивы
вины перед «детьми» (членами тайных обществ) и перед отцом (Павлом I).
Художественная циклизация, к которой прибегает Д. С. Мережковский, объединяя пьесу «Павел Первый», романы «Александр Первый»
и «14 декабря» в единый текст, позволяет автору подчеркнуть причинно-следственные связи, существующие между событиями, отделенными
друг от друга почти четвертьвековым промежутком. В романе «Александр Первый», являющемся своеобразным контрапунктом трилогии
«Царство Зверя», раскрываются внутренний смысл данных событий (че-
рез восприятие героя – Александра I) и их значение для духовной истории России (через сознание героев-декабристов – В. Голицына, С. Муравьева-Апостола – и систему авторских символов и лейтмотивов).
В трилогии Мережковского нет последовательного воссоздания событий эпохи. «Дней Александровых прекрасное начало», триумф Александра – победителя Наполеона и многие другие значительные даты
российской истории опускаются художником. Между финалом пьесы
«Павел Первый» и началом романа «Александр Первый» промежуток
в 23 года. При этом автор, сосредоточивающий внимание на концептуально значимых событиях, то останавливает время, то заставляет его
идти вспять, то многократно возвращается к описанию одного и того
же момента с точки зрения разных персонажей. Многообразны формы
субъектного восприятия времени: миг может переживаться каквечность,
то, что казалось ранее значительным, становится несущественным и т. д.
Мережковскому в период создания трилогии были близки взгляды
А. Бергсона на проблему времени. В дневнике «Было и будет» он противопоставляет «мёртвому часовому времени» «“живую внутреннюю
длительность” (duree, по Бергсону)»
48
. Время является в трилогии «Царство Зверя» не только объектом переживания, но и его содержанием.
Изображение времени в формах индивидуального сознания – одна из
характернейших чертроманного мышления XX века,у истоков которого
находится трилогия «Царство Зверя». Изощренная временная структура
произведения нуждается в специальном исследовании. Здесь отметим
лишь ту роль, которую играют субъектные формы повествования в приближении изображаемой эпохи к современности писателя и тем самым
48
Мережковский Д. С. Мертваяточка// МережковскийД. С. Было и будет.Дневник. 1910–
1914; Невоенный дневник. 1914–1916. С. 266.
267
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
в усилении романного начала в произведении, активно раздвигающем
границы жанра.
Приведем лишь один примерпсихологического переживания времени в романе «Александр Первый». Роман открывается повествованием
об 11марта 1824 года.Изображению одногодня целикомпосвящена первая часть (7 глав). В интерпретации Мережковского годовщина убийства
Павла является для Александра I вечным напоминанием о пролитой крови. В течение этого дня он постоянно мысленно возвращается к 11марта
1801 года: «Сегодня – двадцать третья годовщина смерти императора
Павла I: 11 марта 1801–11 марта 1824 года < …> Часы опять пробили.
“Который час? – Вечность. – Кто это сказал? Да, сумасшедший поэт Ба-
тюшков, – намедни Жуковский рассказывал …Час на час, вечность на
вечность, рана на рану – 11-е марта… Нет, не надо, не надо…”» (3, 133–
134). «“Не надо, не надо”… – хотел сказать еще раз, но уже не мог, –
вспомнил всё <…> И кажется тот миг и этот – один; между ними нет
времени, как будто время шло не вперёд, а назад: наступало прошлое,
наступило, пришло – и уже никогда не уйдёт. И двадцать три года жизни – Наполеон, пожар Москвы, взятие Парижа, победы, слава, величие –
всё исчезло, как сон, – ничего не было, а было, есть и будет одно – вот
этот вечный миг» (3, 142).
Муки больной совести Александра, осознание себя «мысленным
отцеубийцей» приводят героя к восприятию замыслов декабристов как
Божьего суда над собой: «Теперь только понял, почему не может судить
и казнить заговорщиков. Не он – их, а они его будут судить и казнить.
Божий суд над ним, Божья казнь ему – в них. Кровь за кровь. Кровь сына
за кровь отца» (3, 143). Отметим, что в «Опыте исследования» Н. М. Романова бездействие Александра I по отношению к заговорщикам также интерпретируется через мотив больной совести императора, однако
ее истоки и характер объясняются иначе. Автор исследования вводит
мотив разочарования Александра в себе самом, в своих заблуждениях
молодости, что привело к «вполне естественному упадку духа и снисходительности к прегрешениям ближнего, согласно учению любви во
Христе. Совесть должна была мучить монарха и заставила егоотнестись
милостиво к заблуждениям других (меньшей братии), и не хватило ни
мужества карать их, ни желания бичевать себя»49.
В романе Д. С. Мережковского Александра I и будущих декабристов роднит общность юношеских идеалов, его герои – правдоискатели, мечтающие о Царстве Божием на земле. Александр, не осуществивший своих замыслов, видит в декабристах своих «детей», воспринявших
49
Великий Князь Николай Михайлович. Император Александр I : Опыт исторического
исследования. Т. 1. С. 264.
268
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
его идеи (при этом в контексте романа обнаруживается, что речь идет
не только о либеральных мечтах императора, но и о его религиозной
утопии): «Говорил – услышали; учил – учились; повелел – исполнили.
Он изменил тому, во что верил; они остались верными. За что же их
судить? <…> Судить их – себя судить; казнить их – себя казнить. Он –
отец; они – дети. И казнь их будет не казнь, а убийство детей. Отцеубийством начал, детоубийством кончит <…> Нет, никогда ничего не решит,
ничего не сделает. Будь что будет, – молчать, терпеть, скрывать до конца
страшную и постыдную язву» (3, 141).
Смерть Александра I изображается в романе Д. С. Мережковского
как результат не только физического, но и духовного недуга.Александр I,
скрывающий свою «тайную язву» (знание о существовании тайных обществ) от самых близких людей – А. Н. Голицына и императрицы Елизаветы Алексеевны, – предстает в образе «спартанского мальчика, который, спрятав под плащом лисицу, сидел в школе и, когда зверь грыз
ему внутренности, терпел и молчал, пока не умер» (3, 246). Этот образ
первоначально появляется в повествовании в сознании А. Н. Голицына:
«Так думал князь Александр Николаевич Голицын, когдав беседах с ним
государь бывал откровенен и, казалось, вот-вот заговорит о главном,
единственном, для чего, может быть, и начинал разговор, – о лисице,
грызущей ему внутренности – о Тайном Обществе; но вдруг умолкал,
и собеседник чувствовал, что если бы он заговорил о том первый, – это
ему никогда не простилось бы, и тридцатилетней дружбе наступил бы
конец» (3, 246).
В дальнейшем повествовании такие черты личности Александра,
как мнительность, подозрительность, неоднократно отмечавшиеся современниками и художественно воссозданные в тексте романа, также
объясняются не только физическими причинами (глухотой), но и нравственными страданиями: «Никто не смел говорить сним о Тайном Обществе, а ему казалось, что все о нем знают и, думая, что от страха ничего
не делает, смеются над ним» (3, 345).
Мотив неразделенной муки, приближающей смерть императора, настойчиво вводится Мережковским в повествование о таганрогском периоде. Александр I, продолжающий скрывать «свою постыдную рану» от
всех, в том числе и от жены, вдруг думает о возможности поделиться
с ней: «Когда запирал бумаги в шкатулку, внезапная, его самого удивившая мысль пришла ему в голову: все рассказать ей, государыне. Вспомнилось, как вчера умно говорила об Аракчееве и какой была в ту страшную ночь, 11 марта: когда все покинули его, перетрусили, – она одна
сохранила присутствие духа; спасла его тогда, – может быть и теперь
269
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
спасет? Хотя бы только не быть одному, разделить муку, хоть с кемнибудь, – это уже половина спасения.
Обрадовался. Но знакомый стыд и страх заглушили радость, – нет,
не сейчас, лучше потом, когдаона поправится, – обманул себя, каквсегда
обманывал» (3, 491–492).
Воссоздавая историю болезни императора, писатель, прибегая к домыслу, наделяет окружающих «знанием», что ее истоки не только физического свойства. Виллие в разговоре с Волконским задается вопросом:
«Что с ним? < … > если бы только знать, что с ним такое?..
– Не лихорадка, вы думаете? – спросил Волконский.
– Нет, я не о том, – возразил Виллие: – тут не болезнь, не только
болезнь…» (3, 516).
И императрица по мере ухудшения состояния Александра I задумывается об истоках болезни и вдруг прозревает: «Что с ним? Что с ним?
Заговор! Тайное Общество, – вот что. А я и забыла, о себе думала, а о
нем забыла. Он умирает от этого, и я ничего, ничего, ничего не могу
сделать!» (3, 516–517).
Через сознание самого Александра I вводится мотив смерти от «душевного яда». Мысль императора, прочитавшего один из анонимных
доносов о готовящемся его отравлении, вновь переключается в русло
размышлений о тайном обществе: «Ну, конечно, отравлен. О, какой медленный, медленный яд! Еще тогда, в ту страшную ночь 11 марта, отравился им. И они знают. Правы они или нет – вот в чем сила их, вот чем
они убивают его издали < … >. Да, яд течет в жилах его: этот яд – страх
<…>. Не страх чего-нибудь, а один голый страх, безотчетный, бессмысленный, тот подлый животный страх, от которого холодеют и переворачиваются внутренности, и озноб трясет так, что зуб на зуб не попадает.
Страх страха» (3, 506). В контексте романа (на уровне лейтмотивного
развития темы) смерть Александра предстает как освобождение от душевых страданий и метафизического страха.
Единственный, кому открывает свою тайну император, – командир
таганрогского дворцового караула полковник Николаев. Незадолго до
смерти Александр I поручает ему ехать в Харьков, чтобы перехватить
бумаги, посланные в Петербург прапорщиком Вадковским. В авторском
описании поведения императора во время встречи с Николаевым подчеркивается не столько готовность Александра начать преследование заговорщиков, сколько желание освободиться от «постыдной язвы», «вынуть железо из раны». Однако он не решается на это.
На вопрос Николаева: « – Заговорщиков арестовать прикажете? Государь ничего не ответил, опять закрыл глаза; знал, что стоит ему произнести одно слово: “арестовать”, – и все сделано, кончено, железо из
270