В разговорах и внутренних монологах персонажей, нередко пред­ставляющих поток сознания, мелькают имена писателей и названия их произведений начиная с классиков и кончая современниками Булгако­ва. Реминисценции включаются в текст по-разному, то предельно се­рьезно, то иронически сниженно. Так, в ходе карточной игры в доме Турбиных Мышлаевский упоминает имена Толстого, Пушкина, Надсо­на: «<…> если угодно знать, “Войну и мир” читал… Вот действитель­но книга. До самого конца прочитал – и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер. <…> Да-с… вот-с писатель был граф Лев Николаевич Толстой, ар­тиллерии поручик… Жалко, что бросил служить <…> до генерала бы дослужился… Впрочем, что ж, у него имение было… Можно от ску­ки и роман написать… зимой делать не черта…» (1, 360). Карточный проигрыш рождает у Мышлаевского тираду, обращенную к Лариосику, незадолго перед этим признавшемуся, что пишет стихи: «Вы извините, батюшка, может в Житомире так и играют, но это черт знает что та­кое!.. Вы не сердитесь… но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и пи­сали, а такую штуку никогда бы не устроили… или Надсон, например» (1, 361–362).