Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
получающее в письме П. П. Перцову от 22 сентября 1899 года характерную для автора историческую, культурологическую и исповедальную аргументацию: «То, что до Р<ождества> Х<ристова> происходило в тысячелетия, после Р<ождества> Х<ристова> до 1500 года стало
умещаться в столетия, а от 1500 до XVIII века – в десятилетия, в XVIII –
в годы, а в нашем стремительном веке еще скорее и скорее, потому что
бездна тянет. И величайшие перевороты совершаются невидимо и подходят, как тать в нощи. И что мне думать, совершится ли при моей жизни второе пришествие, когда я знаю, что оно уже во мне совершается?
Петр, Пушкин, Достоевский – вот ступени, сводящие или подымающие
в бездну»6.
Проговаривая в исследовании «Л. Толстой и Достоевский» (1900–
1902) мысль о конце истории как реализующемся в современности новозаветном Откровении, Мережковский выражает убежденность в творческом потенциале катастрофических ситуаций, имеющих Божественный
характер: «У самого края бездны необходимо и естественно является
мысль о крыльях, о полете, о сверхисторическом пути – о религии»
(здесь и далее в цитатах выделено автором. – Т. Д.) (IX, Х)7.
В статье «Пророк русской революции (К юбилею Достоевского)»
Мережковский вновь обращается к своему символуверы: «Одно из двух:
или Апокалипсис – ничто, и тогда все христианство – ничто. Или за
историческою действительностью есть иная, высшая, не менее, а более
реальная действительность апокалипсическая. За государственностью
есть иная, высшая и опять-таки не менее, а более реальная общественность теократическая. И выйти из истории, из государственности, еще
не значит погибнуть, перейти в ничтожество, а может быть, значит перейти из одного бытия в другое, из низшего измерения – в высшее, из
плоскости исторической– в глубинуапокалипсическую. Мы и надеемся,
что русская революция, сделавшись религиозною, будет началом этого
выхода» (XIV, 238).
Обращаясь к проблеме движущих сил истории, Мережковский противопоставляет религиозный подход научному, выявляя революционный потенциал религиозной концепции истории. В статье «Семь смиренных», полемизируя с авторами «Вех», он излагает свою позицию
по этому вопросу: «Существует два понимания всемирной истории: одно, утверждающее бесконечность и непрерывность развития, ненарушимость закона причинности; <…> другое, утверждающее “конец”, “пе-
рерыв”, преодоление внешнего закона причинности внутреннею свободою, то вторжение трансцендентного порядка в эмпирический, которое
6
Письма Д. С. Мережковского к П. П. Перцову. С. 137.
7
Полностью цитата приведена в парагр. 3.3.3.
241
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
кажется “чудом”, а на самом деле есть исполнение иного закона, высшего, несоизмеримого с эмпирическим. <…> Первое понимание – научное, эволюционное; второе – религиозное, революционное <…> В Апокалипсисе дано это, по преимуществу, христианское, предельное и
пре-
рывное, “катастрофическое”, революционное понимание всемирной ис-
тории» (XV, 76–77).
Отстаивая свою позицию, Мережковский в ряде случаев апеллирует к идеям неклассической философии: «Постепенности, непрерывности недостаточно для того, чтобы объяснить закон эволюции; нужно
допустить и другой, смежный закон – прерывности, внезапности, ка-
тастрофичности – то “непредвиденное” (imprevisible) Бергсона, что
в стихии общественной называется революцией» (XVII, 145).
Утопический характер представлений Мережковского о путях истории наглядно проявляется в его вере в возможность мгновенного перехода человечества из истории в «сверхисторию» и в той роли, которая отводится религиозной идее и ее выразителям – религиозной интеллигенции
(революционной аристократии) – в изменении действительности.
В статье «Пророк русской революции» Мережковский утверждает: «Конец всемирно-исторического процесса определяется началом теократического сознания, которое вскрывает неразрешимое противоречие
между Государством и Церковью. И только что противоречие вскрыто, постепенный переход становится внезапным переворотом, история –
Апокалипсисом, эволюция – революцией <…>. Религиозная революция – предельная и окончательная, ниспровергающая всякую человеческую власть, всякое государство в его последних, метафизических основаниях» (XIV, 228–229).
В статье «Грядущий хам» Мережковский убеждает читателя: «Ни
религия без общественности, ни общественность без религии, а только религиозная общественность спасет Россию. <…> И прежде всего
должно пробудиться религиозно-общественное сознание там, где есть
уже сознательная общественность и бессознательная религиозность –
в русской интеллигенции, которая не только по имени, но и по существу своему должна сделаться интеллигенцией, то есть воплощением
intellectus’ом, разума, сознанием России» (XIV, 38). Другим источником
надежды на перерастание политической революции в религиозную для
Мережковского было представление о бессознательно живущем в русском народе теократическом чаянии: «Но, может быть, в этом нашем
последнем отчаянии о государстве Российском – наша первая надежда на русский народ. Не потому ли этот народ по преимуществу безгосударственный, анархический, что он по преимуществу религиознообщественный, теократический? <…> И в неутолимой тоске русского
242
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
народа о грядущем царе-Мессии, соединителе правды земной с правдой
небесной, не заключается ли, хотя и бессознательное и уродливо искаженное историческою действительностью, но, в идеальном существе
своем, подлинное, теократическое чаянье?» (XIV, 237).
В публицистике писателя пророческие интонации нередко сменяются вопрошающими, сквозь авторскую рефлексию пробивается лирико-исповедальное начало: «Подвергнется ли Россия этой общей исторической участи народов: найдет ли наконец свою государственность в своей революции,или погибнет от своей анархии, умрет в “страшных муках
родов”? Во всяком случае, наша бесконечная религиозная надежда только в нашем бесконечном политическом отчаянии<…>» (XIV, 337).
Д. С. Мережковского неоднократно критиковали современники за
то, что он «недостаточно философ». Действительно, он не создает религиозно-философских текстов, целиком посвященных изложению своей концепции. Писатель формулирует отдельные ее положения в литературно-критических и публицистических статьях, используя тот или
иной повод для высказывания – комментируя художественные, мемуарные произведения,реагируя на события современной политической жизни и др. При этом статьи, вошедшие в книги «Грядущий хам», «Не мир,
но меч», «В тихом омуте», «Больная Россия» и другие, могут рассматриваться как единый текст, в котором «словами-остриями» (А. Блок), благодаря которым реализуется авторская историософская мысль, являются революция, религия, самодержавие, анархия, интеллигенция, народ.
Варьируя формулировки и уточняя аргументы, Мережковский «прошивает» повторяющимися мотивами не только отдельные книги, но и весь
корпус публицистических произведений, достигая символической многозначности основных понятий.
В статье «В обезьяньих лапах (О Леониде Андрееве)» автор формулирует свое представление об истинной революции, обращаясь к дихотомии Христа и Антихриста: «Апокалипсис, истинная революция, освобождение мира во имя Христа <…> Христос есть вечное “да” всякому
бытию, вечное движение вперед и вперед от космоса к Логосу, от Логоса,
Богочеловечества к Боговселенной – да будет Бог все во всем. – Антихрист есть вечное “нет” всякому бытию, вечное движение назад и назад
от космоса к хаосу, от хаоса к последнему ничтожеству – да будет все
ничто в Дьяволе, в Духе небытия. В этом смысле Христос –религиозный
предел всякой революции, Антихрист – религиозный предел всякой реакции» (XVI, 35). В этот же ряд включается вопрошание Мережковского о религиозном смысле самодержавия и – шире – власти как таковой
в статье «Пророк русской революции (К юбилею Достоевского)»: «Откуда самодержавие, все равно, царя или народа, откуда всякая власть
243
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
человеческая, откуда всякое государство – от Христа или от Антихриста? – вот вопрос, который безмолвно, но неотразимо поставлен Великой русской и уже Всемирной революцией, в настоящем только социально-политической, в будущем – неизбежно и религиозной» (XIV, 223–
224). И отвечает: «Самодержавие – от Антихриста» (XIV, 224). При
этом автор статьи уточняет: «Но ставя вопрос об отношении самодержавия к религии, я говорю не об исторической действительности, а о
мистической возможности» (XIV, 224). В этом же ключе, на наш взгляд,
следует воспринимать и суждения Мережковского о русской революции
с Христом какпо-своему понятой анархии – не в смысле ее исторической
достижимости, а как о мистической возможности.
Излагая свои историософские представления, Мережковскийв ряде
случаев комментирует их с точки зрения современного положения дел
в реальной жизни, тем самым демонстрируя понимание несвоевременности собственных мыслей. Так, в статье «В обезьяньих лапах» пафосно
утверждается тождество религии и революции: «Религия и революция –
не причина и следствие, а одно и то же явление в двух категориях: религия – не что иное, как революция в категориях Божеского; революция –
не что иное, как религия в категориях человеческого. Религия и революция – не два, а одно: религия и есть революция, революция и есть религия» (XVI, 35–36) и прерывается комментарием, свидетельствующим
о трезвой оценке современного религиозного сознания: «<…> сознаю,
что никогда и нигде до такой степени, как сейчас в России, не была опрокинута, вывернута наизнанку религиозная истина о революции. Все, что
можно было сделать, сделано, чтобы доказать, что религия есть реакция
и революция есть антирелигия» (XVI, 36).
В статье «Великая Россия», полемизируя с П. Б. Струве, считающим, что после неудавшейся русской революции в основу идеологии должен лечь идеал государственной мощи, Мережковский репрезентирует свою позицию как исследовательскую, а не пропагандистскую:
«<…> я отлично сознаю огромную опасность религиозно-революци-
онного максимализма <…>. Я сейчас не оцениваю, я лишь исследую
<…>» (XVI, 61).
Исследовательский метод писателя вбирает не только религиозноэсхатологический, но и ретроспективный подход к современности, заключающийся в поиске «рифмы истории» (К. Исупов) – прецедентных
ситуаций в отечественном и мировом прошлом. Включая явления текущей политической жизни в разные исторические контексты, Мережковский обнаруживает глубину залегания волнующих его современных
проблем. При этом он убежден, что «история не повторяется, но голоса
ее только и делают что перекликаются» (XVI, 61).
244
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
В статье «Революция и религия» Мережковский интерпретирует
российские события, помещая их в контекст мировой (преимущественно европейской) истории. Всемирно-исторический смысл русской революции рассматривается им не в пространственном измерении как значимый для всего современного мира, а в ценностно-временном аспекте –
как относящийся к судьбам человечества, укоренного в глубинах истории и устремленного в грядущее.
По мнению Мережковского, произошедший в России «переворот –
не только политический, как все, доныне бывшие революции <…>»
(XIII, 36). Религиозный смысл российских потрясений видится в идее
разрушения русского самодержавия, которое «уходит корнями своими
через Византию, Второй Рим христианский, в Первый Рим языческий
и еще далее, в глубину веков, в монархии Востока» (XIII, 36). Таким
образом, в России происходит разрушение «здания тысячелетней древности, тысячелетней крепости, твердыни <…> о которую разбивались
все революции <…>. Последняя, глубочайшая основа этой твердыни –
не только социально-политическая, но и религиозная» (XIII, 36).
В то же самое время «русская революция есть продолжение и, может быть, конец того, что начали и не кончили революции европейские
<…> последнее действие трагедии всемирного освобождения; тогда
первое действие той же трагедии – великая французская революция»
(XIII, 36–37). Смысл «трагедии всемирного освобождения» видится Мережковскому не в смене политических режимов, а в процессе обмирщения Европы, которое французская революция осуществила в области
внешней, политической, а современная Франция перевела в религиозную сферу, реформируя отношения между церковью и государством:
«Последний, диалектически неизбежный вывод из французской револю-
ции есть происходящее ныне во Франции отделение церкви от государства, или, вернее, государства от церкви. Это одно из тех событий, размеры которых становятся понятны только издали: надо отойти от горы,
чтобы увидеть, как она высока» (XIII, 37–38). Отделение церкви от государства в современной Франции истолковывается Мережковским как
раскрещивание: «<…> Франция – и здесь, как везде на путях человечества к будущему, первая, но не последняя, оказалась верною непреклонной логике истории: куда пришла Франция, придут и остальные
народы, все “христианские” государства, потому что нет иных путей
вперед, а история назад не возвращается. Тогда-то произойдет великое
отступление, апостазис, о котором сказано самим Основателем христианства: Сын Человеческий пришед найдет ли веру на земле?» (XIII, 38–
39). Ложно истолковав конкретно-исторические факты, Мережковский,
245
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
благодаря своему углу зрения и временному масштабу осмысления истории, обнаружил и заострил одну из основных проблем XX столетия
в целом.
Центральное место в размышлениях автора статьи «Революция
и религия» занимает проблема самодержавия. Выявляя его неразрывную связь с православием, Мережковский приходит к пониманию
мистической сущности монархии – единовластия, соотнесенного
с потребностью человеческого духа в единобожии: «Монархия, единовластие, отражает во внешних государственных формах внутреннюю
религиозную потребность человеческого духа, потребность Божеского
Единства – Единобожия <…>» (XIII, 36). Используя символику чисел,
писатель не только придает религиозный смысл сугубо политическому
явлению, но и заостряет вопрос о путях религиозного сознания русского
народа в будущем: «Когда разбита будет политическая оболочка
и обнажится мистическое ядро самодержавия, тогда перед религиозною
совестью народа встанет вопрос: что такое самодержавие?<…> народу
будет тогда предстоять окончательный выбор между возвращением
к самодержавию в какой-то новой, чудовищной форме папоцезаризма
<…> и между отречением от православия» (XIII, 95–96). Революция
Октября 1917 года не подтвердила предположения писателя о трудности
отречения народа от православия. Но последующие исторические события продемонстрировали готовность народа перенести свои упования
на царя как наместника Бога на земле на представителей новой власти,
подтвердив справедливость представления Мережковского о значимости для русского человека религиозной (мистической) природы
самодержавия.
Таким образом, выявляя содержательное наполнение «формулы»
религиозная революция, утверждаемой Мережковским в публицистике
1906–1910-х годов, необходимо учитывать ее символический статус. Категория революции перестает быть у Мережковского политическим понятием, а становится символом взрывных процессов, перерывов в истории, которые ведут к радикальному, предельному, качественному обновлению реальности – Апокалипсису. В случае Мережковского призывание религиозной революции – это стремление подтолкнуть историю
к перерастанию в «сверхисторию». Веря в порождающую роль сознания, Мережковский надеялся заразить творческую интеллигенцию (революционную аристократию) идеей, которая поможет превозмочь земной плен истории.
Безусловно, в политизированной атмосфере Первой русской революции и последовавшей за ней реакции мысль писателя о необходимости революции с Христом не могла не восприниматься как надуманная,
246
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
книжная, оторванная от жизни. И автор конечно же давал основания
для подобных суждений. Но его опыт прочтения политических событий в историософском ключе представляет, на наш взгляд, интерес как
свидетельство той роли, которую играли идеи революции в сознании
Д. С. Мережковского в эпоху, предшествовавшую Октябрю 1917 года,
и одновременно как предугадывание им некоторых черт восприятия исторической реальности «народной интеллигенцией» в первые послереволюционные годы. О неожиданных перекличках в осмыслении революции через призму Апокалипсиса в публицистике и художественном
творчестве Д. Мережковского и А. Платонова речь пойдет в пятой главе
монографии.
В данной же главе сосредоточимвнимание на природе художественного историзма в трилогии «Царство Зверя» – рассмотрим формы реализации конкретно-исторической и метаисторической проблематики
в структуре целого.
4.2. Проблема историчности второй трилогии
Исторический роман XIX века был преимущественно повествованием о вымышленных героях. Известные личности, деяния которых зафиксированы в анналах истории, появлялись либо на периферии изображения, либо в качестве частных людей «в сфере ежедневной прозаической жизни». Размышляя о природе произведений о прошлом, В. Г. Белинский резко разводил пути научного и художественно-исторического
познания: «История представляет нам событие с его лицевой, сценической стороны <…> Роман отказывается от изложения исторических
фактов и берет их только в связи с частным событием <…>»8.
В трилогии «Царство Зверя», как и в романе «Пётр и Алексей»,
Мережковский коренным образом меняет романную ситуацию, избирая
не только в главные,но и во второстепенные персонажи личностей, оставивших свой след в истории. Перечисление всех известных исторических деятелей, изображенных во второй трилогии, потребовало бы немало места. Назовем лишь активных участников событий. В драме «Павел
Первый» это Павел I, его наследник Александр, великий князь Константин, императрица Мария Федоровна, жена Александра I Елизавета, военный губернатор Петербурга граф Пален и др. В романах «Александр
Первый» и «14 декабря» – члены семьи Александра I включая Марью
8
Белинский В. Г. Разделение поэзии на роды и виды. Т. 3. С. 326.
247
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Антоновну и Софью Нарышкиных, доктора Виллие, Штофреген, Тарасов, архимандрит Фотий, Николай I, Милорадович, члены Следственного Комитета по делу 14 декабря Татищев, Бенкендорф, Чернышев, Левашев и др., комендант Петропавловской крепости Сукин, плац-майор
Подушкин, священник Петр Мысловский и др., и наконец представители Северного и Южного обществ декабристов включая участников
Общества соединенных славян – Рылеев, Трубецкой,Оболенский, Бестужев, Каховский, Якубович, Кюхельбекер, Пущин, Батеньков, Голицын,
Никита Муравьев, Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Горбачевский,
Юшневский, Борисов и др.
По свидетельству З. Н. Гиппиус, созданию трилогии предшествовало длительное изучение Д. С. Мережковским документов эпохи Екатерины II – Павла I – Александра I. Замысел трилогии возник зимой 1904–
1905 годов после завершенияромана «Пётр и Алексей». Летом 1905 года
Мережковский еще «не знал, в какой форме она (новая трилогия. – Т. Д.)
у него выльется»9, но уже сужал круг изучаемых материалов, сосредоточиваясь на послеекатерининском времени. В декабре 1905 – январе
1906 года писатель продолжает собирать нужные ему материалы. Весной 1906 года, отправляясь в Париж, он еще не приступает к работе, но
уже знает, что будет писать о Павле I. В письме к А. Г. Достоевской от
16/29 сентября 1906 года Мережковский делится литературным замыслом: «Я еще задумал написать трагедию “Смерть Павла I”»10. Видимо,
к декабрю 1907 года пьеса была завершена – в письме к А. С. Суворину от 27 декабря 1907 года автор предлагает пьесу «Смерть Павла I»
к постановке в театре и сообщает о планах ее издания на русском языке
в Берлине и в февральской книге «Русской мысли»11.
Впервые информация о содержании всей трилогии появляется
в том же письме к А. С. Суворину: «Кстати “Смерть Павла I” первая
часть трилогии, вторая часть “Александр I”, третья “Николай”
(Декабристы)»12. Как можно судить по воспоминаниям З. Н. Гиппиус,
с зимы 1908/1909 по сентябрь 1911 года идет подготовка к написанию
и интенсивная работа над текстом романа «Александр Первый». Принципиально важно свидетельство Д. С. Мережковского о стремлении
использовать в произведении не только уже опубликованные, но
и неизвестные документы. В его письме супругам Пети от 11/24 ноября
1908 года читаем: «Я иду сейчас, представьте себе, к кому – к Великому
князю Николаю Михайловичу (историку), чтобы говорить с ним
9
Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. С. 246.
10
Записные книжки и письма Д. С. Мережковского. С. 31.
11
Там же. С. 34.
12
Там же.
248
Глава 4. Специфика художественного историзма в трилогии «Царство Зверя»
о документах по Александровской эпохе: надеюсь найти что-либо
ненапечатанное»13. Характерно, что в 1912 году писатель публикует
статью «В защиту Александра I», в которой критикует историческую
концепцию великого князя и его метод осмысления документов,
предложенные в книге «Император Александр I. Опыт исторического
исследования»14. Работа над романом «Александр Первый», видимо,
продолжалась весной 1912 года в Париже, по возвращении откуда
25 марта 1912 года «при переезде границы в Вержболове, рукопись
<…> романа <…> была отобрана» жандармским полковником15.
Летом 1912 года Мережковский занимается приведением в порядок
чернового варианта «Александра Первого», так как, несмотря на
хлопоты, рукопись ему не вернули, а главное – подготовкой к новому
роману «Декабристы», основная работа над которым, по свидетельству
автора, велась с 1913 по 1916 год16, а доработка, скорее всего,
продолжалась вплоть до публикации в 1918 году17.
Таким образом, этап изучения документов, поиска в истории сюжетов, способных послужить импульсом к художественному осмыслению,
занимает значительное место в творческой истории трилогии «Царство
Зверя».
Д. С. Мережковский, чувствующий себя первопроходцем в художественном осмыслении духовной ситуации первой четверти XIX века,
остро осознавал необходимость как можно более полно использовать эстетический потенциал исторических фактов. Это обстоятельство в немалой степени повлияло на характер повествования – предопределило высокую степень историчности. Показательна оценка романа «Александр
Первый» историком А. Корниловым: «Обширнейший исторический материал положен Д. С. Мережковским в основу его нового произведения.
Стремление же к полной исторической точности изображения общества
избранной им эпохи доходит у него до того, что он выводит всех многочисленных действующих лиц своего романа – вплоть до третьестепенных и самых малозначительных персонажей – под их собственными
13
Письма Д. С. Мережковского к супругам Пети. С. 113.
14
Великий Князь Николай Михайлович. Император Александр I: Опыт исторического исследования : в 2 томах. Санкт-Петербург : Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1912. Т. 1.
580 с.; Т. 2. 745 с.
15
Мережковский Д. С. Автобиографическая заметка // Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений. Т. XXIV. С. 116.
16
См.: Письма Д. С. Мережковского А. В. Амфитеатрову / публикация М. Толмачева
и Ж. Шерон // Звезда. 1995. № 7. С. 161.
17
См.: Мережковский Д. С. 14 декабря. Петроград : Огни, 1918. 196 с.
249
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
именами и старается при этом как можно вернее изобразить и всю обстановку, не нарушая, по возможности, точных дат всех происходивших
в действительной жизни и перенесенных в его роман событий»18.
В центре внимания автора трилогии не «изнанка» истории (хотя
Мережковский и не пренебрегает частной жизнью героев), а ее «лицевая, сценическая сторона». Центральным событием в драме «Павел
Первый» является убийство императора с негласного одобрения наследника Александра. Характерно, что в ремарке фиксируется точная дата
происходящего: «Действие в Петербурге, от 9 до 12 марта 1801 года»
(3, 7). В романе «Александр Первый» сюжет охватывает последние месяцы царствования Александра I – с 11 марта 1824 года по 20 ноября
1825 года, когда стало известно о произошедшей накануне смерти императора, причем история болезни Александра воссоздается писателем
с документальной точностью.
В романе «14 декабря», завершающем трилогию, исторически значимые моменты играют определяющую роль в развитии сюжета, соответственно, возрастает роль документированности повествования. Действие в произведении начинается 27 ноября 1825 года, когда в Петербурге «узнали о кончине императора Александра» (4, 18). Завершается
роман событием 14 июля 1826 года – на следующий день после казни
декабристов, когда «отслужено было благодарственное молебствие на
Сенатской площади» (4, 253). Детально изображаются в романе перипетии 14 декабря с утра до поздней ночи (книга I, часть II, главы 1–12),
аресты и допросы участников «стоячей революции» – как самые первые
в Зимнем дворце, в которых личное участие принимал Николай I, так
и последующие в Петропавловской крепости (книга II, часть III, главы 2, 4, 6, 7; часть IV, главы 2, 3), условия содержания заключенных
и происшествия в крепости, казнь на Кронверкской куртине Пестеля,
Рылеева, Муравьева-Апостола, Бестужева, Каховского 13 июля 1826 года (книга II, часть IV, глава 9).
Автор трилогии широко использует материалы следственных
дел и воспоминания декабристов, равно как и многочисленные
мемуары о павловской, александровской, николаевской эпохах.
Насыщенность произведений Д. С. Мережковского документальными
материалами, введенными цитатно либо «переведенными» на язык
героев и повествователя, воспринималась критиками писателя как
компиляция, свидетельствующая о недостатке художественного
творчества19. «Составление» речей персонажей «прямо из цитат,
18
Корнилов А. Исторический роман Д. С. Мережковского «Александр I». С. 184.
19
См. суждение историка А. Корнилова: «<…> наш автор неизменно приходит к за-
мене процесса свободного творчества процессом добросовестного, ученого и иногда очень
250