Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
Антихриста, Тихон понимает, что все равно, какой из двух путей он выберет, ибо «и здесь, и там, на последних пределах Востока и Запада –
одна мысль, одно чувство: скоро конец» (2, 381).
Необходимо отметить огромную роль библейских цитат, вводящих
тему Антихриста, а также большое значение отсылок к книгам святых
отцов церкви, содержащим видения, предсказания явления Антихриста,
и другим книжным источникам (например, комментариям к Апокалипсису Ньютона).
В текст романа вводятся свидетельства папы римского Ипполита,
упоминание о книге митрополита Рязанского Стефана о знамениях пришествия антихристова, в которой говорится о пришествии Грядущего
Хама. Концептуально важное учение о явлении Антихриста во имя Симона-Петра почерпнуто романистом из «Кирилловой книги», которая,
наряду со Словами Ипполита и Ефрема Сирина, легла в основу старообрядческой эсхатологии. Знамения митрополита Рязанского вводят историософскую идею Д. С. Мережковского о Грядущем Хаме как истинном зле, воплощении всего серого, мещанского, серединного, которое
стремится подменить Великий Синтез конца света пошлой смесью противоположностей
110
.
В романе Д. С. Мережковского мотив Антихриста, унаследованный
из книжных источников, представляет конкретно-историческую народную точку зрения, получая новые смыслы в контексте библейских цитат
и других источников.
Мотив развивается в романе Д. С. Мережковского через комплекс
подмотивов, которые придают ему дополнительные смыслы. Так, мо-
тив царя-Антихриста связан с мотивом власти: Пётр для Мережковского – глава самодержавного государства, Царства Зверя, Царства Антихриста. Неслучайно одной из центральных проблемв романе является
вопрос о сущности власти, от Бога она или от беса. Новоизбранныйархиерей Феофан Прокопович произносит слово «О власти и чести царской»,
в котором утверждалось то, что должно было сделаться краеугольным
камнем Святейшего синода, – государь глава Церкви: «<…> несть бо
власть аще не от Бога; сущия же власти от Бога учинены суть» (2, 636).
Однакопосле речи Феофана автор вводит возмущенное восклицание Лариона Докукина: «От Бога всякая власть, а что не от Бога, то и не власть.
Называть же царей нечестивейших, Антихристов, Христами Господними не подобает, и за такое слово язык бы вырвать изрекшему!» (2, 640).
110
См. об этом: Минц З. Г. Комментарии // Мережковский Д. С. Христос и Антихрист :
в 4 томах. Т. 4. С. 598–636.
221
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Свидетельством связи мотива Антихриста на царстве с мотивом
власти служит сцена искушения царевича Алексея архимандритом Феодосием Яновским, в которой тень Антихриста падает на возмечтавшего
о царствовании Алексея: «Будешь царем и патриархом вместе! <…>
Омерзение наполнило душу царевича <…>. И сквозь омерзение, сквозь
ужас безумный восторг, упоение властью кружили ему голову. Словно
кто-то подымал его на черных исполинских крыльях ввысь, показывал
все царства мира и всю славу их и говорил: Все это дам тебе, если падши
поклонишься мне» (2, 481–482).
Мотив Антихриста на царстве неотделим от мотива подменного
государя и мотива бремени власти. Так,раскольники в том же разговоре
о Петре-Антихристе спорят, кто есть царь – немец, швед или жид:
« – Не швед, не немец, а жид проклятый из колена Данова, – объявил
старец Корнилий. <…> / – А черт его знает, кто он такой! Ведьма ли его
в ступе высидела, от банной ли мокроты завелся, а только знатно, что
оборотень <…>. / – Я, батюшки, знаю, все про государя доподлинно
знаю <…> был наш царь благочестивый Петр Алексеевич за морем
в немцах <…> и был в Стекольном, а в немецкой земле стекольное
царство держит девица, и та девица <…> его <…> в бочку с гвоздями
заковала,да в море пустила. <…> А на место его явился оттуда же,из-за
моря, некий жидовин проклятый из колена Данова, от нечистой девицы
рожденный <…>» (2, 358). З. Г. Минц отмечает в комментариях к роману, что именно из рода Данова, который является одним из двенадцати
родов израилевых, по эсхатологическим пророчествам, должен выйти
Антихрист
111
.
Итог рассуждениям подводит беглый матрос Иван Будлов, который
смотрит на ситуацию с точки зрения практичного крестьянина: «<…>
швед ли, немец ли, жид, – черт его знает, кто он таков, а только и впрямь,
как его Бог на царство послал, так мы и светлых дней не видали, тягота
на мир, отдыху нет. <…> А государство свое все разорил <…> Ну,
да это дело даром не пройдет, быть обороту: в долге ль, в коротке ль,
отольется кровь на главы их!» (2, 359–360). Озабоченностью судьбами
разоряемого народа насыщен и дневник царевича Алексея: «Русские люди в последнюю скудость пришли. И никто не доводит правды до царя.
Пропащее наше государство» (2, 447).
О введенных по указу Петра особых рекрутских знаках «припечатанный» беглый даточный рекрут Петька Жизла сообщает, что «привезены из-за моря на трех кораблях клейма, чем людей клеймить, никому их не показывают, за крепким караулом держат на Котлине острове
<…> Она самая и есть, – решил старец Корнилий, печать антихристова!
111
Минц З. Г. Комментарии // Мережковский Д. С. Христос и Антихрист. Т. 4. С. 608.
222
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
Сказано: даст им знаменье на руке, и кто примет печать его, тот власти
не имеет осенять уды свои крестным знаменьем, но связана рука его
будет не узами, а клятвою – и таковым нет покаяния» (2, 361). В основе
мотива печати Антихриста лежит старообрядческое учение о печати
антихристовой, которое развилось из пророчества в толкованиях на Апокалипсис («Сказано: даст им знаменье на руке…»).
В больном воображении царицы Марфы представление об Антихристе также путается и сливается с образом Петра: « – Все мятется,
все мятется, очень худо деется! – заговорила она опять, точно в бреду,
с возрастающей тревогою. – Читал ли ты, внучек, в Писании: Дети, последняя година. Слышали вы, что грядет, и ныне в мире есть уже. Это
о нем, о Сыне Погибели сказано: Уже пришел он к вратам двора. Скоро,
скоро будет» (2, 390).
Вот как описывает она визит царя в ее покои: «Я его сразу узнала.
Рослый такой, да рыжий, а кафтанишка куцый, немецкий; во рту пипка, табачище тянет; рожа бритая, ус кошачий. <…> – Больна-де ты,
говорит, Марфа Матвеевна <…>. Аль не узнала? – Как, говорю, мне
тебя не узнать? Знаю. <…> Немец ты, немцев сын, солдат барабанщик.
<…> Так бы ему в морду и плюнула, так бы и крикнула: пес ты, собачий
сын, самозванец, Гришка Отрепьев, анафема – вот ты кто! <…> Петр,
говорит, имя мое. – Как сказал он: “Петр”, так меня ровно что и осенило
<…>» (2, 390–391).
Царевич понимает, что к последней русской царице приходил отец,
и не во сне, а наяву, но бред сумасшедшей передается ему, заражает его:
« – Кто ж это был, царица? <…>/ – Не разумеешь? Аль забыл,
что у Ефрема-то в книге о втором пришествии сказано: “во имя Симона
Петра имеет быть гордый князь мира сего – Антихрист”. <…> Имя
его – Петр. Он самый и есть! <…> Петр – Антихрист… Антихрист!»
(выделено автором. – Т. Д.) (2, 391)
В уста царевича Алексея автор вкладывает свое представление об
Антихристе как о Грядущем Хаме: «Антихрист <…> есть ложный царь,
истинный хам. И сей Хам грядет. Читал митрополита Рязанского Знаменья Пришествия Антихристова и сего Хама Грядущего вострепетал»
(2, 455–456).
Царевич видит сон, в котором «протодиакон всепьянейшего собора,
царь Петр Алексеевич, ведет за повод, вместо осляти, невиданного зверя; на звере сидит некто с темным ликом;<…> кажется, что он похожна
плута Федоску ина Петьку-вора, Петьку-хама,толькострашнее, гнуснее
обоих; а перед ними – бесстыжая голая девка, не то Афроська, не то
петербургская Венус» (2, 527). И народ, «падая ниц, поклоняется Зверю,
Блуднице и Хаму Грядущему <…>» (2, 527).
223
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Действительность развивается в романе в соответствии с принципами символистской поэтики, по законам бреда, страшного сна. Мотив
царя-Антихриста вводится автором в начале романа в виде слухов, «бабьих домыслов», разговоров о Петре-Антихристе, передаваемых из уст
в уста апокалиптически настроенными раскольниками и прочими людьми. В целом создается впечатление, что образ Антихриста на царстве –
наваждение, «сон, греза нечистая», которая мерещится полусумасшедшей царице Марфе, а также фанатичным проповедникам конца света
и второго пришествия в мир Христа (старцу Корнилию, Григорию Талицкому, Лариону Докукину и пр.) и заражает «оцепенением бреда»
Тихона Запольского и царевича Алексея. Таким образом, антихристова
сущность Петра раскрывается Мережковским через субъективное восприятие отдельных героев, в то время как авторское описание не содержит прямолинейных оценок.
Если в первых двух книгах («Петербургская Венера» и «Антихрист») мотив Антихриста на царстве, включаемый в текст, вводит
точку зрения народа, то начиная с последней главки второй книги он
служит способом выражения авторской концепции. Свидетельством
изменения функции мотива Антихриста на царстве является смена
вводящих его в текст субъектов: данный мотив и сопутствующие
ему подмотивы начинают проявляться в речи героев, которые уже
не являются носителями народного сознания (царица Марфа, фрейлина
Арнгейм, царевич Алексей).
Мотив двойственности Петра воплощает амбивалентность авторской позиции по отношению к герою и реализуется через подмотивы
маски, зеркала, шута: «“Это большой актер!” – сказал о нем кто-то.
Надо видеть, как, провинившись в нарушении какого-нибудь шутовского правила, целует он руку князю-кесарю <…>. Смотришь и глазам
не веришь: не различишь, где царь, где шут. Он окружил себя масками.
И “царь-плотник” не есть ли тоже маска – “машкерад на голландский
манир”? И не дальше ли от простого народа этот новый царь в мнимой простоте своей, в плотничьем наряде, чем старые московские цари
в своих златотканых одеждах?» (2, 420) – записывает Арнгейм в своем
дневнике. Фрейлина вспоминает случай, когда при ней царский духовник архимандрит Федос хвалил царя за «диссимуляцию», притворство.
В кровавые дни розыска, «как вообще в самые черные дни своей жизни, Петр усерднее, чем когда-либо, занимался шутовским собором. Как
будто нарочно оглушал себя смехом» (2, 643).
Во время тяжелых разговоров с сыном Пётр предпочитает надевать
на себя маскуравнодушия: «Алексей молчал, опустив глаза. Лицо его казалось теперь такою же мертвою маской, как лицо Петра. Маска против
224
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
маски – и в обеих внезапное, странное, как будто призрачное, сходство –
в противоположностях подобье» (2, 499).
Подмотивы маски, маскарада «поддерживают» мотив Антихрис-
та на царстве, сопровождая образ Петра-Антихриста, скрывающего
под благообразной личиной страшное лицо Зверя. «Петр поднялся во
весь свой исполинский рост. Опять одолевала его судорога; тряслась
голова,дергались руки и ноги. Кривлявшаяся, как будтошутовские рожи
корчившая, мертвая маска лица с неподвижным воспаленным взором
была ужасна» (2, 500).
Когда Петру докладывали из-за границы о том,что Кельнерпризнал
царевича, так как тот показался похожим на московского царя, Пётр удивился: «<…> что-то странное, как будто жуткое, было для него в этих
словах: “показался подобен царю”. Никогда не думал он о том, что Алексей похож на него лицом» (2, 534).
Содержательное наполнение образов Петра и Алексея обогащается
за счет мотива двойничества, зеркальности, взаимоотражения и взаимоуглубления. Когда царевич в одном из припадков ярости, во время
которых он способен был на злодейство, бросился на о. Якова, «искривленное судорогою, бледное, с горящими глазами, лицо Алексея вдруг
стало похоже мгновенным, страшным и точно нездешним, призрачным
сходством на лицо Петра» (2, 485). Мотив зеркальности сводит воедино
противостоящих друг другу сына и отца: «Они молча смотрели друг другу в глаза одинаковым взором. И в этих лицах, столь разных, было сходство. Они отражали и углубляли друг друга, как зеркала, до бесконечности» (2, 622). Мотив двойничества трансформируется в повествовании о Петре в подмотив оборотничества: царь представляется народу,
а затем и Алексею в виде мистического кота Котабрыса: «На одно мгновение царевич увидел знакомое, страшное и милое лицо, с полными,
почти пухлыми щеками, со вздернутыми и распушенными усиками, –
“как у кота Котабрыса”, говорили шутники <…>» (2, 333).
После очередной «диссимуляции» Петра повествователь отмечает:
«Царь выздоравливал, и так быстро, что исцеление казалось чудесным,
или болезнь мнимою. Исполнились предсказание Кикина: кот Котабрыс
вскочил» (2, 186).
В кошмарном сне отец является Алексею в виде большого черного
кота,который сначала прыгает ему под ноги, ластится, трется, мурлычет,
а затем, став на задние лапы, перевоплощается в исполинского зверя.
«И царевич узнает в звериной морде лицо человечье – широкоскулое,
пучеглазое, с усами торчком, как у “Кота-котабрыса” <…> зверь, повалив его, играет с ним, как кошка с мышью, то схватит, то выпустит
и ласкает, и царапает. И вдруг впивается когтями в сердце» (2, 635).
225
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
Образ отца двоится в сознании Алексея: «<…> как бы в мгновенном превращении оборотня, царевич видел два лица – одно доброе, милое, лицо родимого батюшки, другое – чуждое, страшное, как мертвая
маска – лицо зверя. И всего страшнее было то, что не знал он, какое из
этих двух лиц настоящее – отца или зверя? Отец ли становится зверем
или зверь отцом?» (2, 631).
Черты зверя отмечает в облике государя фрейлина Арнгейм, которой спокойное и насмешливое лицо Петра среди прочих звериных морд
кажется лицом«огромной хищной кошки или тигра» (2, 409). В символике писателя взаимодействуют две противоположные тенденции – сужение (изображение многого через одно) и расширение («пучки» разнородных мотивов, группирующихся вокруг ключевых слов). «Таковой в случае с мифологическим образом Зверя становится нечеловеческая, антихристова сущность героев, остающаяся неизменной, несмотря на все
внешние метаморфозы (волк, лев, бык, лис, обезьяна…)»
112
.
Учитель Мартын Мартынович так надоедал царевичу за день, что
ночью, бывало, снился в виде ученой мартышки: «И чудится Алеше
сходство этой обезьяньей морды с искаженным судорогой лицом не царя, не батюшки, а того, другого, страшного двойника его, оборотня»
(2, 516). Минута – и Алексей оказывался в мохнатых обезьяньих лапах
(следует отметить, что обезьяна была для Мережковского символом чер-
113
та)
.
Неотделим от образа Петра-Антихриста мотив крови (палач, мучитель, «муж кровей»): «В то время как царь пировал в хоромах <…>
ближние бояре, шуты и любимцы рубили головы. Недовольный их работою <…> царь велел привести к столу <…> двадцать осужденных
и тут же казнил их собственноручно под заздравные клики, под звуки музыки: выпивал стакан и отрубал голову; стакан за стаканом, удар за ударом; вино и кровь лились вместе, вино смешивалось с кровью» (2, 368).
Запись в дневнике царевича: «На пиру Иродовом едят людей,
а пьют кровь их да слезы. Господам и до пресыщения всего много,
а крестьянам бедным и укруха хлеба худого не стает. Сии объедаются,
а те алчут» (2, 447) переводит образ палача из конкретно-исторического
плана в метафизический.
Царевич вспоминает виденную в детстве картину: Пётр собственноручно пытает одного из главных мятежников, который «вдруг поднял
голову и плюнул в глаза царю. / – Вот тебе, собачий сын, Антихрист!.. /
112
Белоусова Е. Г. «Генерализующая поэтика» Д. Мережковского (трилогия «Христос
и Антихрист»). С. 11.
113
См.: Мережковский Д. С. В обезьяньих лапах (о Леониде Андрееве) // Мережков-
ский Д. С. Полное собрание сочинений. Т. XVI. С. 5–39.
226
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
Царь выхватил кортик из ножен и вонзил ему в горло. Кровь брызнула
царю в лицо» (2, 513). «Ломает, валит, рубит с плеча, а все без толку. Сколько людей переказнено, сколько крови пролито! А воровство
не убывает. Совесть в людях незавязанная. И кровь не вода – вопиет
о мщении…» – говорит Алексею Федос (2, 480–481).
Двойственность Петра отражается и в его демиургической деятельности: царь пытается создать новое государство, ориентируясь на западные образцы, но вместо этого у него выходит лишь однобокая (механистическая) имитация Запада начиная с образования и заканчивая
архитектурой Петербурга, такого же двойственного, как и его основатель. Д. С. Мережковский передает восприятие «града Петра» Тихоном
Запольским: «Петербург видом своим, столь не похожим на Москву, поразил Тихона <…> все было плоско, пошло, буднично и в то же время
похоже на сон. Порою <…> чудилось ему, что весь этот город подымется вместе с туманом и разлетится, как сон. В Китеже-граде то, что есть –
невидимо, а здесь в Петербурге, наоборот, видимо то, чего нет; оба города одинаково призрачны» (2, 378–379). Однажды на Троицкой площади
Тихон встретил «человека высокого роста в кожаной куртке голландского шкипера» и тотчас узнал его: «<…> это был Петр. Страшное лицо
как будто сразу объяснило ему страшный город: на них обоих была одна
печать» (2, 379). На городе, как и на его создателе, лежит печать конца.
Фрейлина Арнгейм замечает: «Враги царя предсказывают, что когда-нибудь весь город провалится <…> Воистину, этот противоестественный город, страшный Парадиз, как называет его царь, основан на
костях человеческих!» (2, 397–398). Во время страшного по своей разрушительной силе наводнения город «погибал между двумя стихиями –
горел и тонул вместе. Исполнялось пророчество: “Питербурху быть пусту”» (2, 472).
Царица Марфа Алексеевна пророчествует: «Питербурх не долго за
нами будет. Быть ему пусту! <…> К черту в болото провалится! <…>»
(2, 385). Вслед за ней царевич, находясь за границей под протекцией
римского кесаря, повторяет это пророчество как заклинание: «Недолго
ему быть за нами: либо шведы возьмут, либо разорится. Быть ему пусту,
быть пусту!» (2, 555).
После распространения новости о возвращении Алексея уже царские вельможи вторят друг другу: «Питербурх пустеть будет! – Не одному Питербурху – всему миру конец! Светопреставление! Антихрист!»
(2, 612).
Мнению всех этих персонажей противостоит в романе только Пётр,
размышляющий в одиночестве: «<…> этот город, созданный, наперекор стихиям, среди болот и лесов – “яко дитя в красоте растущее, святая
227
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
земля, Парадиз, рай Божий” – не есть ли тоже великое чудо Божие, знаменье милости Божией к нему – уже непрестанное, явное, пред лицом
грядущих веков?» (2, 604).
Произведения Мережковского представляют собой сложный сплав
конкретно-исторического и метафизического измерения, причем наблюдается закономерность «прорывания» истории в область метафизики,
взаимного просвечивания разных планов бытия сквозь друг друга. В романе «Пётр и Алексей» благодаря укрупнению повествования происходит переход в метаисторию, позволяющий автору через земные судьбы ищущих истины героев обратиться к разрешению нравственно-философского вопроса о путях будущего развития России: «Смерть Петра грозила переворотом в судьбах не только России, но и всего мира»
(2, 475).
Фрейлина Арнгейм записывает в свой дневник громкое заявление
Петра: «Я создам новую породу людей» (2, 429) и приводитслова одного
из немногих русских, сочувствующих новым порядкам: «На что в России ни взгляни, все его имеет началом, и что бы впредь ни делалось,
от сего источника черпать будут. Сей во всем обновил, или паче вновь
родил Россию» (2, 430). Тем не менее Пётр терпит поражение, не сумев
не только создать ни одного «нового человека», но и переделать под
свою стать Алексея.
Это дерзновенное желание является кощунством как в глазах Алексея, который осуждает отца в письме к кесарю: «<…> думает, что, как
Бог, имеет право на жизнь и смерть людей» (2, 551), так и в сознании народа. «<…> Ныне же мы от онаго божественного дара – самовластной
и свободной жизни отрезаемы», – записывает в тетрадь Ларион Докукин
(2, 321). Поставивший себя на один уровень с Богом Пётр воспринимается народом как сын погибели. Связь кощунства Петра с представлениями о нем как об Антихристе тонко показана в дневнике Арнгейм:
«Феодос говорит в лицо государю: “Ты бог земной”. Это ведь и значит:
Divus Caesar, Кесарь божественный, Кесарь – Бог. <…> Я узнала, что
мертвые головы, которые торчат на кольях у Троицкой церкви против
Сената, головы раскольников, казненных за то, что они называли царя
Антихристом» (2, 423).
Неслучайно Алексей сомневается в том, какой веры придерживается отец: «В Москве <…> воздвигнуто некое подобие ветхо-римского
храма с жертвенником – добродетелям Российского бога Аполло и Марса – сиесть, родшего мя. И на оном ветхоэллинском капище подписано:
“<…> Утверждение и основание государства есть вера”. Какая вера?
В коего Бога или в коих богов? <…>» (2, 454).
228
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
Необходимо отметить, что в романе сам Пётр неоднократно высказывает сомнение в успешности проводимых им преобразований, осмысляя причины неудач, в частности через античные параллели: «Гнусная
пропасть, бездонная помойная яма. Авгиевы конюшни, которых никакой Геркулес не вычистит. <…> Проклятая, Сизифова работа <…>»
(2, 605).
Мотив бремени власти связан с мотивом Антихриста как сверхчеловека, пытающегося управлять государством исключительно принуждением: «Видим мы все, – говорил ему однажды умный мужик, – как
ты, великий государь, трудишь себя; да ничего не успеешь, потому что
пособников мало: ты на гору аще и сам-десять тянешь, а под гору миллионы, – то какое дело споро будет? / – Бремя, бремя несносное!.. <…>
стонал Петр в такой тоске, как будто вправду навалилась на него одного
вся тяжесть России. / – Для чего ты мучишь раба Твоего? – повторял
слова Моисея к Богу. – <…> Я один не могу нести всего народа сего,
потому что он тяжел для меня. <…> Вдруг опять вспомнил сына и почувствовал, что вся эта страшная тяжесть, мертвая косность России –
в нем, в нем одном – в сыне!» (2, 605).
Одиночество царя-преобразователяподчеркивается его сетованием
на отсутствие помощников в государственныхделах: «– Трудно, ох, трудно, Катенька! Мочи нет!.. Не с кем подумать ни о чем. Никакого помощника. Все один да один!.. Возможно ли одному человеку? Не только
человеку, ниже ангелу!.. Бремя несносное!..» (2, 608).
«– Ах, Алеша, Алеша <…>! Тяжко мне, тяжко, сынок!.. Никого
не имею помощника. Все один да один. Все враги, все злодеи. Пожалей
хоть ты отца. Будь другом» (2, 621).
Миссия Петра и великое бремя его – преобразоватьРоссию, сделать
ее не государством, но «частью света» (2, 592) подобно Европе и Азии.
Однако при этом царь в осуществлении своего грандиозного замысла
не учитывает чаяний русского народа, который считает лишь чернью:
«Самые страшные союзники сына – не полки чужеземные, а кишащие
внутри государства полчища плутов, тунеядцев, взяточников и всяких
иных непотребных людишек. <…> Иногда опускались у него руки в отчаяньи. Он чувствовал страшное бессилие. Один против всех. Как большой зверь, заеденный насмерть комарами да мошками» (2, 604).
Народ отвернулся от царя, поскольку, по мысли Д. С. Мережковского, подчинив Церковь государству, Петр основал Царство Зверя и стал
править в нем, приняв на себя тень Зверя, тень Грядущего Хама, чуть
ли не превратившись в мещанина
114
и олицетворение петербургского
хамства. Народ не приемлет преобразований Петра и воспринимает его
114
См. об этом подробнее: Барковская Н. В. Поэтика символистского романа. С. 43.
229
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
заслуги лишь как свидетельство того, что царь-Антихрист во всем хочет уподобиться Сыну Божию. Старец Корнилий утверждает, что «оный
льстец, сам о себе хвалясь, говорит: я сирым отец <…> неполитичный
народ Российский в краткое время сделал политичным и во всех знаниях равным народам Европейским; государство распространил <…>
ветхое обновил, спящих в неведении возбудил, не сущее создал. <…>
Придите все и поклонитесь мне, Богу живому и сильному, ибо я – Бог,
иного же Бога нет, кроме меня! Так возлицемерствовал благостыню сей
Зверь <…> сам точный Антихристнаступил, и на нем век сей кончается.
Аминь!» (2, 362–363).
И все же Пётр осознает себя орудием провидения, служащим по
воле и с благословения Господа на благо России: «Как же быть? <…>
Стонет, небось, наковальня под молотом. Он, царь, и был в руке Господней молотом, который ковал Россию. Он разбудил ее страшным ударом. Но если бы не он, спала бы она и доныне сном смертным» (2, 722).
В романе неоднократно подчеркивается мотив богоугодности дела Петра: «Да разве мог бы он сделать то, что сделал, без помощи Божьей?»
(2, 602).
По глубокому убеждению Петра, Бог помогал ему во всех его начинаниях (обучение ремеслам за границей, создание войска и флота,
чудесное спасение в первом бою со шведами, Полтавская битва, строительство Петербурга), и вот теперь, когда почти все сделано, Бог отступил, покинул его: «Дав победы над врагами внешними, поразил внутри
сердца, в собственной крови и плоти его – в сыне» (2, 604). Царевич
же считает, что Бог именно на его стороне: «От Господа я – рать и нож
в сердце родшагомя, я – суд и казнь ему от Господа! Не за себя я восстал,
а за церковь, за царство, за весь народ христианский! Ревнуя, поревновал
о Господе! И не смирюсь, не покорюсь ему – даже до смерти! Тесно нам
обоим в мире! Или он, или я!..» (2, 526).
Так вводится в роман тема противостояния Сына Отцу и сопутствующие ей мотивы сыноубийства, крови и искупительной жертвы. Пётр
в романе является не только разрушителем народной жизни и поругателем древнего благочестия русских людей, но и сыноубийцей.
Н. В. Барковская справедливо отмечает, что «правда Алексея не менее убедительна, чем правда Петра. Ни один из них не является носителем полной истины, в их “диалогическом” конфликте каждый прав,
только критикуя односторонность другого»
115
. «Как будто у каждого из
них была своя правда, и эти две правды были навеки противоположны,
навеки непримиримы. И одна должна была уничтожить другую. Но, кто
бы ни победил, виноват будет победитель, побежденный – прав» (2, 552).
115
Барковская Н. В. Поэтика символистского романа. С. 46.
230