Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
X
- •Оглавление
- •От автора
- •Введение
- •1.1. Конвенция о жанре
- •1.1.1. Автор и читатель
- •1.1.2. Статика и динамика
- •1.1.3. Универсальность и специфичность
- •1.2. «Пограничные» разновидности романного жанра
- •1.2.1.1. Диалектика факта и вымысла
- •1.2.1.2. Структура художественного времени
- •1.2.1. Исторический роман
- •1.2.2. Философский роман
- •1.3. Историософский роман как гибридное жанровое образование
- •1.3.1. Диапазон литературоведческих истолкований
- •1.3.2. Историософский дискурс: объем понятия
- •1.3.3. Преодоление «шопенгауэровской коллизии» как источник жанровой энергии
- •2.1. Генезис историософского романа
- •2.1.1. Роман в «порубежную» эпоху
- •2.1.2. В поисках синтеза
- •2.1.3. Актуализация классики
- •2.2. Метод художественного постижения истории в историософском романе Д. С. Мережковского
- •2.2.1. Противоречия художественно-исторического сознания Д. С. Мережковского в рецепции прижизненной критики
- •2.2.2. Эстетизация гносеологии в культуре Серебряного века
- •2.2.3. История как текст: методологический аспект
- •2.3. Формирование «эстетики истории» Д. С. Мережковского: рефлексия писателя о познании прошлого
- •2.3.1. Искусство как Богопознание
- •2.3.3. Герменевтический подход к истории
- •2.3.4. Гносеологические принципы Мережковского-критика: творчество Н. В. Гоголя
- •3.1. Эстетизация реальности в романе «Смерть богов (Юлиан Отступник)»
- •3.1.1. Рецепция античного текста
- •3.1.1.1. Философские предпосылки переосмысления Античности
- •3.1.1.2. «Расширение художественной впечатлительности»
- •3.1.1.3. Жанровый потенциал экфрасиса
- •3.1.2. Функции цитат и реминисценций в романе
- •3.1.2.1. Платоновский код романа «Юлиан Отступник»
- •3.1.3. Эстетический опыт «преодоления» смерти: автор и герой
- •3.2.1. Мотив учителя / ученика и проблема познания реальности
- •3.2.2. Функции экфрасиса в романе о художнике
- •3.3. «Антихрист (Пётр и Алексей)»: отечественная история в свете историософской концепции Мережковского
- •3.3.1. Документ в идейно-художественной структуре романа
- •3.3.2. Конкретно-исторический и метаисторический потенциал античных образов в романе «Пётр и Алексей»
- •3.3.3. Смена кода прочтения минувшего: язык новозаветных образов-символов
- •3.3.4. Мотив Антихриста на царстве
- •4.1. Русская революция в свете историософской концепции Д. С. Мережковского: публицистический дискурс
- •4.2. Проблема историчности второй трилогии
- •4.4. Александр I и декабристы: версия Мережковского
- •4.5. Откровение о судьбе России: роль библейских цитат и реминисценций
- •5.1. «Конец романа» в эмигрантском творчестве Д. Мережковского
- •5.2.1. Апокалиптический потенциал революции: публицистика и проза А. Платонова и Д. Мережковского
- •5.2.2. «Чевенгур»: историософский дискурс
- •5.3.1. «Белая гвардия» и трилогия «Царство Зверя»: формы репрезентации человека и истории
- •5.3.1.1. Интертекстуальные связи булгаковского романа со второй трилогией Д. С. Мережковского
- •5.3.1.2. Функции образов культуры в создании романного хронотопа
- •5.3.1.3. «Успех вовремя приведенной цитаты»: герои романа «Белая гвардия» как литературные персонажи
- •5.3.2. «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова и «Христос и Антихрист» Д. С. Мережковского: история как текст
- •5.3.2.1. Система перекликающихся мотивов в романах «Мастер и Маргарита» и «Юлиан Отступник»
- •5.3.2.2. Роман о Пилате как античный роман
- •5.4. Динамика философско-исторического повествования: М. Алданов и Д. Мережковский
- •5.4.1. Полемический дискурс в произведениях М. Алданова
- •5.4.2. Экзистенциальная проблематика и поэтика повествования в романах М. Алданова 1920–1930-х годов
- •Заключение

Г л а в а 3
ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ АВТОРА ТРИЛОГИИ
«ХРИСТОС И АНТИХРИСТ»
Большинство считает, что я исторический
романист, и это глубоко неправильно; в прошлом я ищу будущее <…> Настоящее кажется
мне иногда чужбиною. Родина моя – прошлое
и будущее1.
Д. С. Мережковский
3.1. Эстетизация реальности в романе «Смерть богов (Юлиан Отступник)»
В первом романном опыте Д. С. Мережковского наиболее отчетливо проявилась тенденция к «прочтению» исторической реальности и ее
героев по эстетическому коду. И текст Античности, и текст героя – Юлиана Отступника – интерпретируются посредством применения разных
художественных призм, которые превращают пространство романа в поле взаимодействия многочисленных форм структуры «текст в тексте».
Это и отягощенность культурологическими смыслами понятия Антич-
ность, и ее репрезентация через призму артефактов, и наделение центрального персонажа художническим видением мира, и эстетическое
«преодоление» смерти на уровне авторского повествования о героях2.
1
Вынесенное в эпиграф признание Д. С. Мережковского – один из редких случаев его
полемики с современной критикой. Отвергая причастность своих произведений к жанру
исторического романа в его традиционном понимании, писатель настаивает на их идейнохудожественной новизне.
2
В современных исследованиях проблема «Мережковский и Античность» рассматривается в иных аспектах. См.: Андрущенко Е. А. Античность в литературной критике Д. С. Мережковского // Античность и культура Серебряного века : К 85-летию А. А. Тахо-Годи :
сборник статей / ответственный редактор, составитель Е. А. Тахо-Годи. Москва : Наука,
2010. С. 239–243; Дудек А. Между Акрополем и Пантеоном. Античный мир в творчестве
Д. С. Мережковского // Там же. С. 224–230; Успенская А. В. Греческая трагедия в перево-
141

Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
3.1.1. Рецепция античного текста
3.1.1.1. Философские предпосылки переосмысления Античности
Отношение Мережковского к истории как истории духа, постигаемой не сугубо рациональным путем, а через «симпатию», «вчувствование» в нее, формировалось, как и герменевтический метод Дильтея,
в атмосфере поворота европейской мысли к неклассическим формам философствования. А. Шопенгауэр и Ф. Ницше – основатели современной
писателю принципиально антирационалистическойфилософии – его постоянные «собеседники» в период создания первой трилогии. Имена
этих философов неоднократно встречаются в публицистике, письмах,
литературно-критических произведениях Мережковского.
Как правило, в исследованиях конца XX – начала XXI века«диалог»
Мережковского с представителями неклассической европейской философии рассматривается в свете проблемы «сверхчеловека» Ф. Ницше3.
Влияние автора «Рождения трагедии», «Генеалогии морали», «Так говорил Заратустра» на трилогию «Христос и Антихрист», в особенности на
ее первые две книги, несомненно. Но в нашем случае не менее значим
иной аспект – пересмотр взгляда на историю / культуру, инициированный Шопенгауэром и Ницше.
В европейской неклассической философии (А.Шопенгауэр, Ф.Ницше, А. Бергсон) предпочтение отдается искусству, а не науке.
По мысли А. Шопенгауэра, «подлинную сущность мира, истинное содержание его явлений» может познать лишь искусство, создание
гения. «Оно воспроизводит постигнутые чистым созерцанием вечные
идеи, существенное и постоянное во всех явлениях мира <…>. В то
время как наука, следуя за беспрерывным и изменчивым потоком четверояких оснований и следствий, после каждой достигнутой цели идет
все дальше и дальше и никогда не может обрести конечной цели <…>
искусство, напротив, всегда находится у цели <…> оно задерживает
дах Д. С. Мережковского // Там же. С. 231–238 ; Она же. Греческая трагедия в переводах
Д. С. Мережковского // Эсхил. Софокл. Эврипид. Трагедии / перевод с греческого Дмитрия
Мережковского. Москва : Ломоносовъ, 2014. С. 5–54 и др.
3
О влиянии Ницше на Мережковского см.: Данилевский Р. Ю. Русский образ Фридриха
Ницше (Предыстория и начало формирования) // На рубеже XIX и XX веков : Из истории международных связей русской литературы : сборник статей / ответственный редактор
Ю. В. Левин. Ленинград : Наука, Ленинградское отделение, 1991. С. 5–43; Коренева М. Ю.
Д. С. Мережковский и немецкая культура (Ницше и Гёте : Притяжение и отталкивание) //
Там же. С. 44–76; Клюс Э. Ницше в России : Революция морального сознания. Санкт-Петербург : Академический проект, 1999. 240 с.; Розенталь Б. Г. Мережковский и Ницше
(К истории заимствований) // Д. С. Мережковский. Мысль и слово. С. 119–135 и др.
142

Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
колесо времени <…> перед ним, только существенное, идея – вот его
объект»4.
В эссе «О пользе и вреде истории для жизни» Ф. Ницше отвергает
характерное для современного человека «неустанное расщепление и историзирование всего прошлого»5, противопоставляя ему «неисторическое» и «надысторическое» – искусство и религию, сообщающие «бытию характер вечного и неизменного»6. Наука и искусство, по Ницше,
для современного человека – «яд» и «противоядие»: «Наука <…> видит
всюду совершившееся, историческое и нигде не видит существующего,
вечного; она живет во внутреннем противоречии с вечными силами искусства и религии <…>»7.
Не менее значим для Мережковского провозглашенный в книге
«Рождение трагедии из духа музыки» (1872) эстетический критерий
«оправдания бытия»: «<…> только как эстетический феномен бытие
и мир оправданы в вечности»8.
Понятие новая красота – одиниз пунктов, в котором современники
видели сближение Мережковского с Ницше, что служило основанием
для зачисления писателя в стан ницшеанцев. Как убедительно доказывает М. Ю. Коренева, «реальное соотношение идей Ницше и Мережковского было гораздо сложнее, чем это представлялось критике 1890-х годов».
По мнению исследователя, общим у Мережковского с Ницше «является
лишь взгляд на эллинскую культуру как на прообраз “новой красоты”,
как на некий идеал, который должен претвориться в будущем»9.
Характер рецепции Д. С. Мережковским ницшевской концепции
Античности относится к дискуссионным вопросам современного мережковсковедения.
Ницше в «Рождении трагедии» «ввел новое представление об “эллинстве” как культуре трагической и тем самым провел черту между образом античности рубежа XVIII–XIX вв. и новым образом. Собственно,
с этого момента “эллинство” воспринимается уже не только и не столько исторически, оно существует как мироощущение, как миропонимание,
которое в силу своей “надстроечности” может быть экстраполировано на
иные эпохи, иные культуры, а вся история эволюции представлений об
4
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. I. С. 300–301.
5
Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни ; Сумерки кумиров ; Утренняя заря :
сборник. Минск : ООО «Попурри», 1997. С. 102.
6
Там же. С. 123.
7
Там же. С. 123–124.
8
Ницше Ф. Так говорил Заратустра ; К генеалогии морали ; Рождение трагедии, или
Эллинство и пессимизм : сборник. Минск : ООО «Попурри», 1997. С. 488.
9
Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура(Ницше и Гёте : Притяжение
и отталкивание). С. 61.
143

Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
античности как бы распадается на два этапа – до Ницше и после Ницше»10. По мнению А. Ф. Лосева, автору «Рождения трагедии» свойственна модернизация Античности: «Аполлон и Дионис Ницше несут на себе,
несомненно, печать новоевропейского мироощущения<…>их природа
существенно романтическая<…>В концепции Ницше слишком сильно
бьется западная романическая душа. Тут слишком много нервов, энергии,
“воли”; слишком много блужданий, исканий, безвыходной тоски, напря-
жения и неопределенности. Античность спокойнее, беспорывнее, сосредоточеннее, определеннее, телеснее, ограниченнее. Здесь больше дневного освещения, больше солнца, в конце концов больше здоровья, чем
в учении Ницше. Надо понять Диониса и Аполлона “классически”, а не
романтически
Диониса и Аполлона нужно понять телесно<…
>
<…>
Гегель более прав, хотя и не столь ярок. Он неопровержимо правильно
прозрел существо “классической” формы в равновесном отождествлении
“духа” и “тела”, когда получается единственно возможный результат –
скульптурное произведение; и это учение Гегеля надо помнить в качестве
корректива к учению Ницше»11(выделено автором. – Т. Д.).
Как же понимает Античность Мережковский – «романитически»
или «классически»? Я. В. Сарычев обнаруживает в романе «Юлиан Отступник» «дионисийскую действительность». Исследователь считает,
что «напряженный поиск религиозной истины», характерный для любимых героев писателя, «приводит их в той или иной степени к “сопричащению” “тайнам” Диониса, а сама их “раздвоенность” – не психологическая мотивировка характера, но показатель присутствия дионисийского
начала в них, вернее, степени приближения к искомой дионисийской
природе <…>»12.
Проведенный нами анализ текста приводит нас к иным выводам.
Воссоздавая образ Античности, Мережковский создает скорее ее аполлонический, нежели дионисийский облик.
Вопрос о включенности Мережковского в сферу идей и образов европейской философии интересует нас с точки зрения их индивидуальноавторской рецепции и текстовой реализации в произведениях писателя.
Конфликт между эллинизмоми христианством, представленныйФ. Ницше как противостояние «красоты» и «морали», «заимствуется» писателем и пластически воссоздается в повествовании об эпохе Юлиана Отступника, но переводится им в иную плоскость. В романе Д. С. Мережковского Античность обретает недостающую ей у Ницше телесность.
10
Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура(Ницше и Гёте : Притяжение
и отталкивание). С. 57.
11
Лосев А. Ф.
12
Сарычев Я. В. Религия Дмитрия Мережковского : «Неохристианская» доктрина и ее
художественное воплощение». С. 93.
Очерки античного символизма и мифологии. Москва : Мысль, 1993. С. 36–37.
144

Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
Образ Античности рождается на путях синтеза «классического» (гегелевско-гётевского) и «романтического» (ницшевского) кодов прочтения.
Показательно, что платоновские образы являются своеобразным контрапунктом, соединяя прошлое (объект изображения) и авторскую современность (концептуальный уровень текста, вбирающий неоплатонический дискурс).
То значение, которое в 1890-е годы придается Мережковским красо-
те, и та связь с трансцендентальным, которая обнаруживается автором
в момент ее созерцания, свидетельствуют о влиянии на писателя идей
не только Шопенгауэра, Ницше, но и Платона. В качестве предположения сходную мысль высказывает М. Ю. Коренева: «Для Мережковского
того периода, когда он работал над “Юлианом”, понятие “новой красоты” было связано скорее сплатоновскойидеей божественного происхождения “чувственных”предметов, метафизическогоразрешения конфликта “души” и “тела”». Но она склонна считать, что «влияние идей Платона на формирование философской картины мира Мережковским могло
идти и не впрямую, а опосредованно, через Гёте»13. Нам же представляется, что влияние на Мережковского идей Платона, актуализированных
в современном писателю философском и эстетическом сознании, могло
быть и непосредственным14, тем более что в этот период он погружается
в мир Античности, читая и перечитывая художественные, исторические
и философские источники, необходимые для написания романа о Юлиане Отступнике и более того, цитаты из текстов Платона он включает
в свои произведения.
В атмосфере общего роста интереса к философии Платона15начинающий писатель «уродняет» себе те темы, образы, мотивы древнегре-
13
Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура(Ницше и Гёте : Притяжение
и отталкивание). С. 62.
14
Об особом внимании гимназического преподавателя Мережковского Г. В. Бюрига
к Платону и Геродоту см.: Успенская А. В. Греческая трагедия в переводах Д. С. Мережковского // Эсхил. Софокл. Еврипид. Трагедии. С. 8.
15
В 1863–1897 гг. выходят шесть томов «Сочинений» Платона в переводе В. Н. Карпова,
а в 1884 году – в период обучения Мережковского на историко-филологическом факультете
Петербургского университета – вводится Устав, предписывающий преподавателям философии уделять особое внимание изучению Платона (см. об этом: Абрамов А. И. Оценка философии Платона в русской идеалистической философии // Платон и его эпоха. К 2400-летию
со дня рождения / ответственный редактор Ф. Х. Кессиди. Москва : Наука, 1979. С. 212–237;
Пустарнаков В. Ф. Университетская философия в России.Идеи. Персоналии. Основные центры. Санкт-Петербург :РХГИ,2003. 919 с.). О роликлассического образования, основанного
на историческом опыте античности, в формировании русской интеллигенции конца XIX –
начала XX века см.: Кнабе Г. С. Русская античность. Содержание, роль и судьба античного
наследия в культуре России : программа-конспект лекционного курса. Москва : Российский
государственный гуманитарный университет, 1999. 238 с. и др.
145

Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
ческого философа, которые созвучны его собственным устремлениям.
На языке платоновских понятий (красота, знание и др.) Мережковский
стремится говорить не только о задачах искусства, но и о целях истории.
Обратим внимание на созвучие «формулы» Мережковского «Знание есть любовь» с пониманием Эроса как синтеза рассудка и чувственности в платоновских диалогах «Пир» и «Федр». Как пишет А. Ф. Лосев,
«телесное, жизненное осуществление этого синтеза есть не что иное, как
любовное влечение. Познает не тот, кто мыслит, но тот, кто любит. И познает не тот, кто видит, слышит и осязает, но тот, кто любит, Конечно,
любовь не обходится без знания, мыслей; и она не обходится без глаз
и ушей. На то ведь она и синтез всех этих способностей. Но она не есть
ни одна из этих способностей в отдельности. Она их высший синтез.
Она – тот их принцип, который их заново построяет и осмысливает»
(выделено нами. – Т. Д.).
3.1.1.2. «Расширение художественной впечатлительности»
Роман «Юлиан Отступник» является первым опытом Мережковского на пути реализации своих представлений о «новейшем искусстве».
В статье «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893), являющейся, как известно, первым манифестом русского символизма, Д. Мережковский предложил определение
нового искусства: «Мистическое содержание, символы и расширение
художественной впечатлительности»17(выделено автором. – Т. Д.). В от-
личие от первых двухсоставляющих триады, отрефлексированных автором статьи, «расширение художественной впечатлительности» не получило специального рассмотрения. Мережковский – теоретик символизма не предрешает вопроса о формах и способах воздействия поэтического слова на читателя. Тем интереснее осмыслить опыт Мережковскогохудожника начала 1890-х годов с точки зрения его эстетических предпочтений и открытий в сфере поэтики.
Прочитывая первый роман трилогии по коду традиционного исторического повествования, современники неизменно упрекали Д. Мережковского в подавлении «художества» «философствованием». Более того, даже самые внимательные из них, обнаруживающие в «Юлиане Отступнике» «ряд истинно художественных картин из быта “последних”
греков», считали, что «не они придают ему общий смысл и тон»: «Для
Мережковского важна, главным образом, та мысль, та отвлеченная идея,
16
Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон.Москва : Искусство,
1969. С. 187.
17
Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской ли-
тературы // Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений. Т. XVIII. С. 218.
16
146

Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
“философия”, которую ему нужно проиллюстрировать переднами, но не
художество, не образы. Последние являются только придатком, чем-то
второстепенным, играют лишь роль одного из способов доказательства,
но не более»18.
В критике русского зарубежья тенденция к восприятию творчества
писателя через призму «идеологии» не только сохраняется, но и нарастает. Сопоставляя романы Мережковского и Сенкевича, М. Цетлин
утверждает: «<…> Мережковский не стремится к живописности <…>
он художник, как бы помимо воли. Для него романы – только удобная
форма, чтобы выявить антиномии и проблемы собственного духа, только своеобразные и длинные притчи и апологи»19.
С другойстороны, Мережковскому предъявляютсяобвинения в «избыточной» любви к культуре, к миру «вещей», окружающих человека, –
«всяческих книг, картин, лоскутков». Именуя Д. Мережковского «тайно-
видцем вещи», К. Чуковский иронизировал по поводу плененности писателя «вещными» атрибутами культуры: «Он написал трилогию: о Юлиане, Леонардо да Винчи и Петре, – прекрасную трилогию, у которой
только один недостаток,что в ней нет ни Юлиана, ниЛеонардо да Винчи,
ни Петра, а есть вещи, вещи и вещи, множество вещей, спорящих между
собою, дерущихся, примиряющихся, вспоминающих старые обиды через десять веков и окончательно загромоздивших собою всякое живое
существо»20. При этом критик признает, что «Мережковский становится истинным виртуозом, тонким и богатым художником только тогда,
когда он рассматривает человека сквозь наслоение созданных человеком
вещей – религии, языка, литературы, искусства»21.
Пересоздавая образ Античности в духе собственной историософской концепции, писатель дорожит теми культурно-историческими деталями, которые определяют облик Эллады в сознании последующих
поколений.Предлагая свою концепцию смысла истории, Мережковский
не хочет жертвовать полнотой изображения реальности, он включает
в повествование развернутые описания, позволяющие воссоздать культурно-историческую атмосферу эпохи, создать иллюзию достоверности
и одновременно расширить художественные возможности прозаического текста.
В этой связи представляется продуктивной постановка вопроса
о роли экфрасисов – описаний памятников культуры (живописи,
18
Долинин А. Дмитрий Мережковский // Русская литература XX века. С. 310.
19
Цетлин М. Д. С. Мережковский (1865–1941) // Д. С. Мережковский : pro et contra.
С. 410.
20
Чуковский К. Д. С. Мережковский (Тайновидец вещи) // Д. С. Мережковский : pro et
contra. С. 142.
21
Там же. С. 146.
147

Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
скульптуры, архитектуры) – в воссоздании духовной атмосферы
изображаемой эпохи и о воздействии языка пластических искусств
на словесную образность22. Экфрастические описания как структура
«текст в тексте», расслаивающие наличное (изображаемое) время
и пространство, становящиеся «окнами» из времени в вечность,
23
являются органичными для жанра историософского романа
.
Роман Д. Мережковского о Юлиане Отступнике – римском императоре IV века, сделавшем попытку вернуть античное многобожие, – посвящен религиозно-философским исканиям героя. Стремясь разгадать
причины отказа Юлиана от христианства, писатель раскрывает социально-психологические и религиозно-философские истоки его духовного
выбора, однако ключ к его поступку обнаруживает, как это ни покажется
странным для современного читателя, в эстетической сфере.
Конфликт между эллинизмом и христианством, представленный
Ф. Ницше как противостояние «красоты» и «морали», реализуется в романе оЮлиане в пластическойформе –через словесные описания античных и христианских храмов, скульптурных и живописных изображений.
Создавая словесные «портреты» античной архитектуры, автор романа подчеркивает гармоническое сочетание рукотворной и божественной красоты – красоты белого мрамора, освещенного солнцем, купающегося в небесной лазури: «Храм стоял на холме, открытый со всех
сторон. Белый мрамор ионических колонн, облитый солнцем, с негойкупался в лазури;и темная теплая лазурьрадовалась, обнимая этотмрамор,
холодный и белый, как снег; по обоим угламфронтон увенчан был двумя
акротэрами в виде грифонов: с поднятою когтистою лапою, соткрытыми
орлиными клювами, с круглыми женскими сосцами вырезывались они
гордыми, строгими очертаниями в голубых небесах»24.
Художественное описание включает визуальную образность (цвет,
свет, форма), тактильные ощущения (холод, тепло), воссоздает определенное психофизическое состояние (нега, радость). Читатель, обладающий развитым эстетическим чувством, может не только представить
внешний облик памятников архитектуры, скульптурных изображений,
но и ощутить дыхание красоты, заразиться авторским восторгом.
22
См. об этом: Задражилова М. Символизированное пространство в исторической прозе
Мережковского. С. 19–30.
23
Подробнее об экфрасисе см. в парагр. 3.1.1.3 и 3.2.2.
24
Мережковский Д. С. Смерть богов (Юлиан Отступник) // Мережковский Д. С. Собрание сочинений : в 4 томах. Москва : Правда, 1990. Т. 1. С. 52. Далее ссылки на это издание
с указанием тома и страниц арабскими цифрами в тексте.
148

Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
«Расширение художественной впечатлительности» достигается писателем и в сценах описания античных изваяний – Афродиты, Матери богов Кибелы, Аполлона, Диониса и др. Под пером Мережковского скульптурные изображения богов «оживают», писатель одушевляет
неодушевленную «плоть» мрамора, серебра. Его боги «наслаждаются»,
«страдают».
Автор наделяет главного героя романа не только чувством прекрасного, но и сочувственным опытомлюбви. Восторгаясь Афродитой, Юлиан «читает ее мысли»: «Богиня как будто с улыбкой смотрела на небо
и море, удивляясь прелести мира, еще не зная, что это – ее собственная прелесть, отраженная в небе и море, как в вечных зеркалах» (1, 53).
Являясь невольным свидетелем надругательства толпы над серебряным
телом богини Кибелы – Матери богов – творением Скопаса, будущий
император сопереживает ее «страданиям»: «Серебряное тело гнулось,
изуродованное. Удары звенели, оставляя рубцы на чреве Матери богов
и людей, Деметры-Кормилицы <…> Он видел, как расплавленное серебро струилось по лицу ее, подобно каплям предсмертного пота; а на
устах по-прежнему была непобедимая, спокойная улыбка» (1, 72–74).
Как уже говорилось, К. Чуковский писал, и не без основания, о Мережковском как «тайновидце вещи». Оценивая в должной мере остроумие критика, хочется обратить внимание на вектор авторского видения
вещи: описание неизменно движется от внешнегооблика к внутреннему.
В этом плане программный характер имеет признание Юлиана о любви
к духовной сути вещей, а не к их телесной оболочке: «Мы чтим не мертвый камень, медь или дерево, а дух, живой дух красоты в наших кумирах
<…>» (1, 245).
Если скульптурные изображения богов одушевляются, то женские
образы в романе создаются с осознанной ориентацией на артефакты –
скульптурные изваяния богинь. Первое появление Арсинои в романе
спроецировано на образ Артемиды-охотницы: «Она отступила
на несколько шагов, наклонилась и, выставив левую ногу, закинув
правую руку с диском, сильным движением размахнулась и так высоко
подбросила медный круг, что он засверкал на восходящем солнце и,
падая, звонко ударился о подножие дальней колонны. Юлиану казалось,
что перед ним – древний Фидиев мрамор» (1, 98). Отметим, что иллюзия
достоверности и одновременно эстетизация реальности достигается
благодаря перетеканию скульптурного образа в сценический, а также
сочетанию живописных (освещение) и звуковых эффектов.
Для Д. Мережковского особое значение имеет характер освещения изображаемой сцены. Так, второе появление Арсинои, по контрасту
с первым, представлено автором не в солнечном, а в лунном колорите:
149

Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
«В дверях <…> неслышно, никем не замеченный, появился, как тень,
белый и стройный человеческий облик. Ставни были широко открыты;
в комнату падал чистый лунный свет и смешивался с красным отблеском
светильников на мозаике пола, блестевшего, как зеркало, на стенах с живописью, изображавшей сонного Эндимиона под лаской Луны. Белое
видение не двигалось, как изваяние <…>» (1, 106).
Двойное освещение, на которое художник обращает внимание
в данном эпизоде, – один из излюбленных живописных приемов автора.
Мережковский создает разные световые эффекты, сталкивая свет
естественный и искусственный: «На подставки лампады, имевшей
форму дельфина, положены были щипцы для подвивания волос. Пламя
казалось бледным, потому что утренние лучи, ударявшие в занавески,
наполняли уборную густым, багрово-фиолетовым отблеском. Шелк
занавесок был окрашен самым дорогим из всех родов пурпура –
гиацинтовым, тирским, трижды крашенным» (1, 112).
Уроки, которые Мережковский-живописец берет у старых мастеров, особенно очевидны в тех случаях, когда он описывает прохождение
света через материальную среду: «Сквозь дымную воспаленную мглу
солнечный свет казался мутно-красным, болезненным <…> Луч полуденного солнца с трудом пронизывал лавровую и кипарисовую чащу,
делался бледным, почти лунным, траурным и нежным, как будто проникал сквозь черную ткань или дым похоронного факела» (1, 236–237).
Античная красота в изображении Д. Мережковского не ограничивается сферой искусства, она охватывает все стороны жизни – религию,
культуру, быт. На ее вершинах (созерцание – поклонение Красоте) рождается трепет благоговения, чувство приобщения к вечности: «Юлиан
смотрел ненасытно. Время остановилось» (1, 53). Прикосновение к бытовым атрибутам античности, созданным не только для пользы, но и
для радости, рождает легкость, веселье: «<…> в каждой мелочи было изящество. Ручка простой кухонной лампады изображала Посейдона
с трезубцем: это была древняя искусная работа. Иногда Юлиан подолгу
любовался на стройные очертания простой глиняной амфоры с дешевым
оливковым маслом <…> Все смеялось в домике, облитом солнечным
светом: смеялись Нереиды на стенах, пляшущие богини, тритоны, даже
морские чешуйчатые кони; смеялся медный Посейдон на ручке лампады; тотже смех был и на лицах обитателейдома; они родились веселыми
<…>» (1, 48).
Художественная убедительность рассказа о далеком прошлом достигается за счет передачи повествовательной точки зрения герою: атмосфера времени показана изнутри – глазами Юлиана, влюбленного в античную красоту. Создавая образ исторического персонажа, Д. Мереж-
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
