Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
Г л а в а 3
ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ АВТОРА ТРИЛОГИИ
«ХРИСТОС И АНТИХРИСТ»
Большинство считает, что я исторический романист, и это глубоко неправильно; в про­шлом я ищу будущее <> Настоящее кажется мне иногда чужбиною. Родина моя – прошлое и будущее1.
Д. С. Мережковский

3.1. Эстетизация реальности в романе «Смерть богов (Юлиан Отступник)»

В первом романном опыте Д. С. Мережковского наиболее отчетли­во проявилась тенденция к «прочтению» исторической реальности и ее героев по эстетическому коду. И текст Античности, и текст героя – Юли­ана Отступника – интерпретируются посредством применения разных художественных призм, которые превращают пространство романа в по­ле взаимодействия многочисленных форм структуры «текст в тексте». Это и отягощенность культурологическими смыслами понятия Антич- ность, и ее репрезентация через призму артефактов, и наделение цен­трального персонажа художническим видением мира, и эстетическое
«преодоление» смерти на уровне авторского повествования о героях2.
1
Вынесенное в эпиграф признание Д. С. Мережковского – один из редких случаев его полемики с современной критикой. Отвергая причастность своих произведений к жанру исторического романа в его традиционном понимании, писатель настаивает на их идейно­художественной новизне.
2
В современных исследованиях проблема «Мережковский и Античность» рассматрива­ется в иных аспектах. См.: Андрущенко Е. А. Античность в литературной критике Д. С. Ме­режковского // Античность и культура Серебряного века : К 85-летию А. А. Тахо-Годи : сборник статей / ответственный редактор, составитель Е. А. Тахо-Годи. Москва : Наука,
2010. С. 239–243; Дудек А. Между Акрополем и Пантеоном. Античный мир в творчестве Д. С. Мережковского // Там же. С. 224–230; Успенская А. В. Греческая трагедия в перево-
141
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века

3.1.1. Рецепция античного текста

3.1.1.1. Философские предпосылки переосмысления Античности
Отношение Мережковского к истории как истории духа, постигае­мой не сугубо рациональным путем, а через «симпатию», «вчувство­вание» в нее, формировалось, как и герменевтический метод Дильтея, в атмосфере поворота европейской мысли к неклассическим формам фи­лософствования. А. Шопенгауэр и Ф. Ницше – основатели современной писателю принципиально антирационалистическойфилософии – его по­стоянные «собеседники» в период создания первой трилогии. Имена этих философов неоднократно встречаются в публицистике, письмах, литературно-критических произведениях Мережковского.
Как правило, в исследованиях конца XX – начала XXI века«диалог» Мережковского с представителями неклассической европейской фило­софии рассматривается в свете проблемы «сверхчеловека» Ф. Ницше3. Влияние автора «Рождения трагедии», «Генеалогии морали», «Так гово­рил Заратустра» на трилогию «Христос и Антихрист», в особенности на ее первые две книги, несомненно. Но в нашем случае не менее значим иной аспект – пересмотр взгляда на историю / культуру, инициирован­ный Шопенгауэром и Ницше.
В европейской неклассической философии (А.Шопенгауэр, Ф.Ниц­ше, А. Бергсон) предпочтение отдается искусству, а не науке.
По мысли А. Шопенгауэра, «подлинную сущность мира, истин­ное содержание его явлений» может познать лишь искусство, создание гения. «Оно воспроизводит постигнутые чистым созерцанием вечные идеи, существенное и постоянное во всех явлениях мира <>. В то время как наука, следуя за беспрерывным и изменчивым потоком чет­верояких оснований и следствий, после каждой достигнутой цели идет все дальше и дальше и никогда не может обрести конечной цели <> искусство, напротив, всегда находится у цели <> оно задерживает
дах Д. С. Мережковского // Там же. С. 231–238 ; Она же. Греческая трагедия в переводах Д. С. Мережковского // Эсхил. Софокл. Эврипид. Трагедии / перевод с греческого Дмитрия Мережковского. Москва : Ломоносовъ, 2014. С. 5–54 и др.
3
О влиянии Ницше на Мережковского см.: Данилевский Р. Ю. Русский образ Фридриха Ницше (Предыстория и начало формирования) // На рубеже XIX и XX веков : Из исто­рии международных связей русской литературы : сборник статей / ответственный редактор Ю. В. Левин. Ленинград : Наука, Ленинградское отделение, 1991. С. 5–43; Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура (Ницше и Гёте : Притяжение и отталкивание) // Там же. С. 44–76; Клюс Э. Ницше в России : Революция морального сознания. Санкт-Пе­тербург : Академический проект, 1999. 240 с.; Розенталь Б. Г. Мережковский и Ницше (К истории заимствований) // Д. С. Мережковский. Мысль и слово. С. 119–135 и др.
142
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
колесо времени <> перед ним, только существенное, идея – вот его объект»4.
В эссе «О пользе и вреде истории для жизни» Ф. Ницше отвергает характерное для современного человека «неустанное расщепление и ис­торизирование всего прошлого»5, противопоставляя ему «неисториче­ское» и «надысторическое» – искусство и религию, сообщающие «бы­тию характер вечного и неизменного»6. Наука и искусство, по Ницше, для современного человека – «яд» и «противоядие»: «Наука <> видит всюду совершившееся, историческое и нигде не видит существующего, вечного; она живет во внутреннем противоречии с вечными силами ис­кусства и религии <>»7.
Не менее значим для Мережковского провозглашенный в книге
«Рождение трагедии из духа музыки» (1872) эстетический критерий «оправдания бытия»: «<> только как эстетический феномен бытие
и мир оправданы в вечности»8.
Понятие новая красота – одиниз пунктов, в котором современники видели сближение Мережковского с Ницше, что служило основанием для зачисления писателя в стан ницшеанцев. Как убедительно доказыва­ет М. Ю. Коренева, «реальное соотношение идей Ницше и Мережковско­го было гораздо сложнее, чем это представлялось критике 1890-х годов». По мнению исследователя, общим у Мережковского с Ницше «является лишь взгляд на эллинскую культуру как на прообраз “новой красоты”, как на некий идеал, который должен претвориться в будущем»9.
Характер рецепции Д. С. Мережковским ницшевской концепции Античности относится к дискуссионным вопросам современного мереж­ковсковедения.
Ницше в «Рождении трагедии» «ввел новое представление об “эл­линстве” как культуре трагической и тем самым провел черту между об­разом античности рубежа XVIII–XIX вв. и новым образом. Собственно, с этого момента “эллинство” воспринимается уже не только и не столь­ко исторически, оно существует как мироощущение, как миропонимание, которое в силу своей “надстроечности” может быть экстраполировано на иные эпохи, иные культуры, а вся история эволюции представлений об
4
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. I. С. 300–301.
5
Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни ; Сумерки кумиров ; Утренняя заря :
сборник. Минск : ООО «Попурри», 1997. С. 102.
6
Там же. С. 123.
7
Там же. С. 123–124.
8
Ницше Ф. Так говорил Заратустра ; К генеалогии морали ; Рождение трагедии, или
Эллинство и пессимизм : сборник. Минск : ООО «Попурри», 1997. С. 488.
9
Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура(Ницше и Гёте : Притяжение
и отталкивание). С. 61.
143
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
античности как бы распадается на два этапа – до Ницше и после Ниц­ше»10. По мнению А. Ф. Лосева, автору «Рождения трагедии» свойствен­на модернизация Античности: «Аполлон и Дионис Ницше несут на себе, несомненно, печать новоевропейского мироощущения<…>их природа существенно романтическая<…>В концепции Ницше слишком сильно бьется западная романическая душа. Тут слишком много нервов, энергии,
“воли”; слишком много блужданий, исканий, безвыходной тоски, напря-
жения и неопределенности. Античность спокойнее, беспорывнее, сосре­доточеннее, определеннее, телеснее, ограниченнее. Здесь больше днев­ного освещения, больше солнца, в конце концов больше здоровья, чем в учении Ницше. Надо понять Диониса и Аполлона “классически”, а не романтически
Диониса и Аполлона нужно понять телесно<…
>
<…>
Гегель более прав, хотя и не столь ярок. Он неопровержимо правильно прозрел существо “классической” формы в равновесном отождествлении
“духа” и “тела”, когда получается единственно возможный результат –
скульптурное произведение; и это учение Гегеля надо помнить в качестве корректива к учению Ницше»11(выделено автором. – Т. Д.).
Как же понимает Античность Мережковский – «романитически» или «классически»? Я. В. Сарычев обнаруживает в романе «Юлиан От­ступник» «дионисийскую действительность». Исследователь считает, что «напряженный поиск религиозной истины», характерный для люби­мых героев писателя, «приводит их в той или иной степени к “соприча­щению” “тайнам” Диониса, а сама их “раздвоенность” – не психологиче­ская мотивировка характера, но показатель присутствия дионисийского начала в них, вернее, степени приближения к искомой дионисийской природе <>»12.
Проведенный нами анализ текста приводит нас к иным выводам. Воссоздавая образ Античности, Мережковский создает скорее ее апол­лонический, нежели дионисийский облик.
Вопрос о включенности Мережковского в сферу идей и образов ев­ропейской философии интересует нас с точки зрения их индивидуально­авторской рецепции и текстовой реализации в произведениях писателя. Конфликт между эллинизмоми христианством, представленныйФ. Ниц­ше как противостояние «красоты» и «морали», «заимствуется» писате­лем и пластически воссоздается в повествовании об эпохе Юлиана От­ступника, но переводится им в иную плоскость. В романе Д. С. Мереж­ковского Античность обретает недостающую ей у Ницше телесность.
10
Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура(Ницше и Гёте : Притяжение
и отталкивание). С. 57.
11
Лосев А. Ф.
12
Сарычев Я. В. Религия Дмитрия Мережковского : «Неохристианская» доктрина и ее
художественное воплощение». С. 93.
Очерки античного символизма и мифологии. Москва : Мысль, 1993. С. 36–37.
144
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
Образ Античности рождается на путях синтеза «классического» (геге­левско-гётевского) и «романтического» (ницшевского) кодов прочтения. Показательно, что платоновские образы являются своеобразным контра­пунктом, соединяя прошлое (объект изображения) и авторскую совре­менность (концептуальный уровень текста, вбирающий неоплатониче­ский дискурс).
То значение, которое в 1890-е годы придается Мережковским красо- те, и та связь с трансцендентальным, которая обнаруживается автором в момент ее созерцания, свидетельствуют о влиянии на писателя идей не только Шопенгауэра, Ницше, но и Платона. В качестве предположе­ния сходную мысль высказывает М. Ю. Коренева: «Для Мережковского того периода, когда он работал над “Юлианом”, понятие “новой красо­ты” было связано скорее сплатоновскойидеей божественного происхож­дения “чувственных”предметов, метафизическогоразрешения конфлик­та “души” и “тела”». Но она склонна считать, что «влияние идей Плато­на на формирование философской картины мира Мережковским могло идти и не впрямую, а опосредованно, через Гёте»13. Нам же представля­ется, что влияние на Мережковского идей Платона, актуализированных в современном писателю философском и эстетическом сознании, могло быть и непосредственным14, тем более что в этот период он погружается в мир Античности, читая и перечитывая художественные, исторические и философские источники, необходимые для написания романа о Юли­ане Отступнике и более того, цитаты из текстов Платона он включает в свои произведения.
В атмосфере общего роста интереса к философии Платона15начи­нающий писатель «уродняет» себе те темы, образы, мотивы древнегре-
13
Коренева М. Ю. Д. С. Мережковский и немецкая культура(Ницше и Гёте : Притяжение
и отталкивание). С. 62.
14
Об особом внимании гимназического преподавателя Мережковского Г. В. Бюрига к Платону и Геродоту см.: Успенская А. В. Греческая трагедия в переводах Д. С. Мереж­ковского // Эсхил. Софокл. Еврипид. Трагедии. С. 8.
15
В 1863–1897 гг. выходят шесть томов «Сочинений» Платона в переводе В. Н. Карпова, а в 1884 году – в период обучения Мережковского на историко-филологическом факультете Петербургского университета – вводится Устав, предписывающий преподавателям филосо­фии уделять особое внимание изучению Платона (см. об этом: Абрамов А. И. Оценка фило­софии Платона в русской идеалистической философии // Платон и его эпоха. К 2400-летию со дня рождения / ответственный редактор Ф. Х. Кессиди. Москва : Наука, 1979. С. 212–237; Пустарнаков В. Ф. Университетская философия в России.Идеи. Персоналии. Основные цен­тры. Санкт-Петербург :РХГИ,2003. 919 с.). О роликлассического образования, основанного на историческом опыте античности, в формировании русской интеллигенции конца XIX – начала XX века см.: Кнабе Г. С. Русская античность. Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России : программа-конспект лекционного курса. Москва : Российский государственный гуманитарный университет, 1999. 238 с. и др.
145
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
ческого философа, которые созвучны его собственным устремлениям. На языке платоновских понятий (красота, знание и др.) Мережковский стремится говорить не только о задачах искусства, но и о целях истории.
Обратим внимание на созвучие «формулы» Мережковского «Зна­ние есть любовь» с пониманием Эроса как синтеза рассудка и чувствен­ности в платоновских диалогах «Пир» и «Федр». Как пишет А. Ф. Лосев,
«телесное, жизненное осуществление этого синтеза есть не что иное, как
любовное влечение. Познает не тот, кто мыслит, но тот, кто любит. И по­знает не тот, кто видит, слышит и осязает, но тот, кто любит, Конечно, любовь не обходится без знания, мыслей; и она не обходится без глаз и ушей. На то ведь она и синтез всех этих способностей. Но она не есть ни одна из этих способностей в отдельности. Она их высший синтез. Она – тот их принцип, который их заново построяет и осмысливает» (выделено нами. – Т. Д.).
3.1.1.2. «Расширение художественной впечатлительности»
Роман «Юлиан Отступник» является первым опытом Мережковско­го на пути реализации своих представлений о «новейшем искусстве».
В статье «О причинах упадка и о новых течениях современной рус­ской литературы» (1893), являющейся, как известно, первым манифе­стом русского символизма, Д. Мережковский предложил определение нового искусства: «Мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности»17(выделено автором. – Т. Д.). В от- личие от первых двухсоставляющих триады, отрефлексированных авто­ром статьи, «расширение художественной впечатлительности» не полу­чило специального рассмотрения. Мережковский – теоретик символиз­ма не предрешает вопроса о формах и способах воздействия поэтическо­го слова на читателя. Тем интереснее осмыслить опыт Мережковского­художника начала 1890-х годов с точки зрения его эстетических предпо­чтений и открытий в сфере поэтики.
Прочитывая первый роман трилогии по коду традиционного исто­рического повествования, современники неизменно упрекали Д. Мереж­ковского в подавлении «художества» «философствованием». Более то­го, даже самые внимательные из них, обнаруживающие в «Юлиане От­ступнике» «ряд истинно художественных картин из быта “последних” греков», считали, что «не они придают ему общий смысл и тон»: «Для Мережковского важна, главным образом, та мысль, та отвлеченная идея,
16
Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон.Москва : Искусство,
1969. С. 187.
17
Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской ли-
тературы // Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений. Т. XVIII. С. 218.
16
146
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
“философия”, которую ему нужно проиллюстрировать переднами, но не
художество, не образы. Последние являются только придатком, чем-то второстепенным, играют лишь роль одного из способов доказательства, но не более»18.
В критике русского зарубежья тенденция к восприятию творчества писателя через призму «идеологии» не только сохраняется, но и на­растает. Сопоставляя романы Мережковского и Сенкевича, М. Цетлин утверждает: «<> Мережковский не стремится к живописности <> он художник, как бы помимо воли. Для него романы – только удобная форма, чтобы выявить антиномии и проблемы собственного духа, толь­ко своеобразные и длинные притчи и апологи»19.
С другойстороны, Мережковскому предъявляютсяобвинения в «из­быточной» любви к культуре, к миру «вещей», окружающих человека, –
«всяческих книг, картин, лоскутков». Именуя Д. Мережковского «тайно-
видцем вещи», К. Чуковский иронизировал по поводу плененности писа­теля «вещными» атрибутами культуры: «Он написал трилогию: о Юли­ане, Леонардо да Винчи и Петре, – прекрасную трилогию, у которой только один недостаток,что в ней нет ни Юлиана, ниЛеонардо да Винчи, ни Петра, а есть вещи, вещи и вещи, множество вещей, спорящих между собою, дерущихся, примиряющихся, вспоминающих старые обиды че­рез десять веков и окончательно загромоздивших собою всякое живое существо»20. При этом критик признает, что «Мережковский становит­ся истинным виртуозом, тонким и богатым художником только тогда, когда он рассматривает человека сквозь наслоение созданных человеком вещей – религии, языка, литературы, искусства»21.
Пересоздавая образ Античности в духе собственной историософ­ской концепции, писатель дорожит теми культурно-историческими де­талями, которые определяют облик Эллады в сознании последующих поколений.Предлагая свою концепцию смысла истории, Мережковский не хочет жертвовать полнотой изображения реальности, он включает в повествование развернутые описания, позволяющие воссоздать куль­турно-историческую атмосферу эпохи, создать иллюзию достоверности и одновременно расширить художественные возможности прозаическо­го текста.
В этой связи представляется продуктивной постановка вопроса о роли экфрасисов – описаний памятников культуры (живописи,
18
Долинин А. Дмитрий Мережковский // Русская литература XX века. С. 310.
19
Цетлин М. Д. С. Мережковский (1865–1941) // Д. С. Мережковский : pro et contra.
С. 410.
20
Чуковский К. Д. С. Мережковский (Тайновидец вещи) // Д. С. Мережковский : pro et
contra. С. 142.
21
Там же. С. 146.
147
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
скульптуры, архитектуры) – в воссоздании духовной атмосферы изображаемой эпохи и о воздействии языка пластических искусств на словесную образность22. Экфрастические описания как структура
«текст в тексте», расслаивающие наличное (изображаемое) время
и пространство, становящиеся «окнами» из времени в вечность,
23
являются органичными для жанра историософского романа
.
Роман Д. Мережковского о Юлиане Отступнике – римском импера­торе IV века, сделавшем попытку вернуть античное многобожие, – по­священ религиозно-философским исканиям героя. Стремясь разгадать причины отказа Юлиана от христианства, писатель раскрывает социаль­но-психологические и религиозно-философские истоки его духовного выбора, однако ключ к его поступку обнаруживает, как это ни покажется странным для современного читателя, в эстетической сфере.
Конфликт между эллинизмом и христианством, представленный Ф. Ницше как противостояние «красоты» и «морали», реализуется в ро­мане оЮлиане в пластическойформе –через словесные описания антич­ных и христианских храмов, скульптурных и живописных изображений.
Создавая словесные «портреты» античной архитектуры, автор ро­мана подчеркивает гармоническое сочетание рукотворной и божествен­ной красоты – красоты белого мрамора, освещенного солнцем, купа­ющегося в небесной лазури: «Храм стоял на холме, открытый со всех сторон. Белый мрамор ионических колонн, облитый солнцем, с негойку­пался в лазури;и темная теплая лазурьрадовалась, обнимая этотмрамор, холодный и белый, как снег; по обоим угламфронтон увенчан был двумя акротэрами в виде грифонов: с поднятою когтистою лапою, соткрытыми орлиными клювами, с круглыми женскими сосцами вырезывались они гордыми, строгими очертаниями в голубых небесах»24.
Художественное описание включает визуальную образность (цвет, свет, форма), тактильные ощущения (холод, тепло), воссоздает опреде­ленное психофизическое состояние (нега, радость). Читатель, облада­ющий развитым эстетическим чувством, может не только представить внешний облик памятников архитектуры, скульптурных изображений, но и ощутить дыхание красоты, заразиться авторским восторгом.
22
См. об этом: Задражилова М. Символизированное пространство в исторической прозе
Мережковского. С. 19–30.
23
Подробнее об экфрасисе см. в парагр. 3.1.1.3 и 3.2.2.
24
Мережковский Д. С. Смерть богов (Юлиан Отступник) // Мережковский Д. С. Собра­ние сочинений : в 4 томах. Москва : Правда, 1990. Т. 1. С. 52. Далее ссылки на это издание с указанием тома и страниц арабскими цифрами в тексте.
148
Глава 3. Повествовательные стратегии автора трилогии «Христос и Антихрист»
«Расширение художественной впечатлительности» достигается пи­сателем и в сценах описания античных изваяний – Афродиты, Мате­ри богов Кибелы, Аполлона, Диониса и др. Под пером Мережковско­го скульптурные изображения богов «оживают», писатель одушевляет неодушевленную «плоть» мрамора, серебра. Его боги «наслаждаются»,
«страдают».
Автор наделяет главного героя романа не только чувством прекрас­ного, но и сочувственным опытомлюбви. Восторгаясь Афродитой, Юли­ан «читает ее мысли»: «Богиня как будто с улыбкой смотрела на небо и море, удивляясь прелести мира, еще не зная, что это – ее собствен­ная прелесть, отраженная в небе и море, как в вечных зеркалах» (1, 53). Являясь невольным свидетелем надругательства толпы над серебряным телом богини Кибелы – Матери богов – творением Скопаса, будущий император сопереживает ее «страданиям»: «Серебряное тело гнулось, изуродованное. Удары звенели, оставляя рубцы на чреве Матери богов и людей, Деметры-Кормилицы <> Он видел, как расплавленное се­ребро струилось по лицу ее, подобно каплям предсмертного пота; а на устах по-прежнему была непобедимая, спокойная улыбка» (1, 72–74).
Как уже говорилось, К. Чуковский писал, и не без основания, о Ме­режковском как «тайновидце вещи». Оценивая в должной мере остро­умие критика, хочется обратить внимание на вектор авторского видения вещи: описание неизменно движется от внешнегооблика к внутреннему. В этом плане программный характер имеет признание Юлиана о любви к духовной сути вещей, а не к их телесной оболочке: «Мы чтим не мерт­вый камень, медь или дерево, а дух, живой дух красоты в наших кумирах <>» (1, 245).
Если скульптурные изображения богов одушевляются, то женские образы в романе создаются с осознанной ориентацией на артефакты – скульптурные изваяния богинь. Первое появление Арсинои в романе спроецировано на образ Артемиды-охотницы: «Она отступила на несколько шагов, наклонилась и, выставив левую ногу, закинув правую руку с диском, сильным движением размахнулась и так высоко подбросила медный круг, что он засверкал на восходящем солнце и, падая, звонко ударился о подножие дальней колонны. Юлиану казалось, что перед ним – древний Фидиев мрамор» (1, 98). Отметим, что иллюзия достоверности и одновременно эстетизация реальности достигается благодаря перетеканию скульптурного образа в сценический, а также сочетанию живописных (освещение) и звуковых эффектов.
Для Д. Мережковского особое значение имеет характер освеще­ния изображаемой сцены. Так, второе появление Арсинои, по контрасту с первым, представлено автором не в солнечном, а в лунном колорите:
149
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
«В дверях <> неслышно, никем не замеченный, появился, как тень,
белый и стройный человеческий облик. Ставни были широко открыты; в комнату падал чистый лунный свет и смешивался с красным отблеском светильников на мозаике пола, блестевшего, как зеркало, на стенах с жи­вописью, изображавшей сонного Эндимиона под лаской Луны. Белое видение не двигалось, как изваяние <>» (1, 106).
Двойное освещение, на которое художник обращает внимание в данном эпизоде, – один из излюбленных живописных приемов автора. Мережковский создает разные световые эффекты, сталкивая свет естественный и искусственный: «На подставки лампады, имевшей форму дельфина, положены были щипцы для подвивания волос. Пламя казалось бледным, потому что утренние лучи, ударявшие в занавески, наполняли уборную густым, багрово-фиолетовым отблеском. Шелк занавесок был окрашен самым дорогим из всех родов пурпура – гиацинтовым, тирским, трижды крашенным» (1, 112).
Уроки, которые Мережковский-живописец берет у старых масте­ров, особенно очевидны в тех случаях, когда он описывает прохождение света через материальную среду: «Сквозь дымную воспаленную мглу солнечный свет казался мутно-красным, болезненным <> Луч полу­денного солнца с трудом пронизывал лавровую и кипарисовую чащу, делался бледным, почти лунным, траурным и нежным, как будто прони­кал сквозь черную ткань или дым похоронного факела» (1, 236–237).
Античная красота в изображении Д. Мережковского не ограничива­ется сферой искусства, она охватывает все стороны жизни – религию, культуру, быт. На ее вершинах (созерцание – поклонение Красоте) рож­дается трепет благоговения, чувство приобщения к вечности: «Юлиан смотрел ненасытно. Время остановилось» (1, 53). Прикосновение к бы­товым атрибутам античности, созданным не только для пользы, но и для радости, рождает легкость, веселье: «<> в каждой мелочи бы­ло изящество. Ручка простой кухонной лампады изображала Посейдона с трезубцем: это была древняя искусная работа. Иногда Юлиан подолгу любовался на стройные очертания простой глиняной амфоры с дешевым оливковым маслом <> Все смеялось в домике, облитом солнечным светом: смеялись Нереиды на стенах, пляшущие богини, тритоны, даже морские чешуйчатые кони; смеялся медный Посейдон на ручке лампа­ды; тотже смех был и на лицах обитателейдома; они родились веселыми <>» (1, 48).
Художественная убедительность рассказа о далеком прошлом до­стигается за счет передачи повествовательной точки зрения герою: атмо­сфера времени показана изнутри – глазами Юлиана, влюбленного в ан­тичную красоту. Создавая образ исторического персонажа, Д. Мереж-
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]