Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историософский роман Д.С. Мережковского в перспективе XX века.pdf
Глава 1. Историософский роман: вопросы жанровой идентичности
(Г. Федотов) имеет в качестве одной из отправных точек пушкинское
творчество.
Но в аспекте жанрового синтеза предтечей историософского романа XX века является не столько пушкинское творчество, сколько эпопея
Л. Н. Толстого. Таким образом, упоминание Н. А. Струве толстовского романа в качестве произведения-посредника, оказавшего влияние на
развитие историософского романа XX столетия, безусловно правомерно.
Но, как нам представляется, его роль гораздо значительнее.
На наш взгляд, Н. А. Струве идет по пути сужения жанровых возможностей историософского романа как типа исторического повествования. Это связано не только с ценностными ограничениями на уровне
историософской концепции, но и с авторским истолкованием понятия
«исторический роман»: «В отличие от исторического романа, который
помещает романтическую интригу, ради красивости и большей экспрессивности, в отдаленную, чуждую эпоху (скажем, “Саламбо” Флобера),
историософский роман имеет дело с недавним прошлым, еще трепещущим в народной памяти, но уже безвозвратным»
106
. Таким образом, ученый ограничивает жанр исторического романа лишь одной из его разновидностей, а историософский роман связывает с реализацией лишь одного типа временных отношений художника с изображаемой эпохой
107
Столь же неоправданно, на наш взгляд, сужаются автором статей
«О Солженицыне» параметры хронотопа историософского романа. В хо-
де анализа «Августа Четырнадцатого» Н. А. Струве выявляет моменты встречи земной и небесной истории в повествовании. Тем самым он
подходит к пониманию, что художественное время в историософском
романе вбирает не только историческую горизонталь, но и метафизическую вертикаль в их соотнесенности друг с другом. Однако в итоговых
суждениях о хронотопе историософского романа исследователь ограничивается размышлениями о двух временах – авторском и изображаемом:
«Всякий художественный историософский роман освещает одновремен-
но две эпохи, ту, которую описывает, и ту, когда он написан»
108
. При
всей справедливости данного утверждения по отношению к жанру исторического романа, в том числе и к его историософской разновидности, оно не раскрывает специфического для историософского романа
.
106
Струве Н. А. Православие и культура. С. 284–285.
107
Тот факт, что В. Скотт, А. Пушкин, Л. Толстой, А. Солженицын работали «по свежу
следу», застали еще свидетелей изображаемых событий, представляется Н. А. Струве определяющим сходство в выборе писателями «угла зрения на историю». В некотором смысле
это действительно так. Но «за кадром» остаются различия в способах воплощения историософских взглядов и степени их присутствия в структуре романов данных авторов.
108
Струве Н. А. Православие и культура. С. 274.
61
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
конфликта между временем и вечностью. По сути, оно нивелирует новаторскую сущность историософского романа, раздвигающего границы
историческогоповествования в метаисторическом направлении.На наш
взгляд, одним из основных критериев дифференциации этих взаимосвязанных, но не тождественных друг другу романных разновидностей является структура хронотопа. Данный аспект жанрового мышления нуждается в последующем более подробном рассмотрении.
Историософский роман А. И. Солженицына предстает в работе
Н. А. Струве как жанровая разновидность, укорененная в классике, но
не характерная для русской литературы XX века. Аксиологические
предпочтения исследователя (реализм, последовательно христианская концепция истории) не позволяют оценить значение данной
романной модификации в отечественной культуре завершившегося
столетия, понять характер историософских вопрошаний эпохи и меру
заблуждений авторов. Некоторые черты поэтики «Красного Колеса»,
такие, например, как жанровая многосоставность, «многочастность
романа, не имеющего, по мнению Н. А. Струве, себе равных в русской
литературе»
109
, или отмеченная им высокая степень документированности повествования, перестают быть лишь индивидуальными
характеристиками художественного мышления А. И. Солженицына
при включении его произведений в контекст историософского романа
конца XIX – начала XX века
110
.
В 1990–2000-е годы термин «историософский роман» получил
«права гражданства» в отечественном литературоведении. В работах
Л. А. Колобаевой, С. П. Ильева, В. В. Полонского данная романная
разновидность предстает как новый тип исторического романа,
возникший в эпоху конца XIX – начала XX века в процессе формирования эстетики и поэтики символизма. Исследование жанровой
специфики историософского романа ведется в работах данных авторов
преимущественно на материале творчества Д. С. Мережковского
109
Струве Н. А. Православие и культура. С. 268.
110
См. об этом: Дронова Т. И. Историософский роман в русской литературе XX века : от
Мережковского до Солженицына. С. 20–27.
111
В. В. Полонский, кроме историософских текстов Д. Мережковского, рассматривает
историософские романы А. Белого и А. Амфитеатрова, а также историко-символистские
романы В. Брюсова, которые, по его мнению, не являются историософскими, несмотря на
наличие в них историософского объяснения конкретно-исторических фактов, метаисторической рефлексии – иллюстрации авторской тезы, поскольку «не эта теза структурирует
жанр брюсовских романов, а напряженное стягивание всех пружин художественной формы
к единому центру – герою, пребывающему между конфликтующими культурно-историческими эпохами и разрешающего этот конфликт на пути напряженной авантюрной интриги»
(Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX – начала
XX века. С. 53–54).
111
.
62
Глава 1. Историософский роман: вопросы жанровой идентичности
Новизна созданного писателем типа исторического повествования
впервые была глубоко охарактеризована З. Г. Минц, не пользовавшейся термином «историософский роман», но, по сути дела, определившей
его современное понимание. «Центр и цель произведения – поэтическое
раскрытие системы историософских взглядов Мережковского», – утверждает исследователь, анализируя трилогию «Христос и Антихрист»
112
Обратим внимание на акцентирование З. Г. Минц поэтических способов
воплощения авторской историософской концепции в произведении.
Трактовка идеи в романах Мережковского как риторического построения, в отличие от предложенного З. Г. Минц ее поэтического прочтения, приводит к тому, что в ряде случаев специфика жанра видится
в жесткой подчиненности его поэтики структуре историософской концепции. Причем сама историософия отождествляется с определившей
религиозно-философские искания эпохи Серебряного века софиологи-
113
ей
.
Итак, если Н. А. Струве ограничивает сферу историософского
мышления его православной ипостасью, то исследователи символистского романа, в частности С. П. Ильев, – софиологической
«неохристианской» концепцией: «Традиционные претензии историков
литературы и критиков к трилогии “Христос и Антихрист” Мережковского, по-видимому, основаны на недоразумении, поскольку это
произведение очень часто трактуется как исторический роман, тогда как
его уникальное жанровое своеобразие вполне корректно определяется
термином “историософский роман”: ведь его поэтика согласована
с концепцией развития софийного начала в процессе исторической
эволюции христианства»
114
(выделено нами. – Т. Д.).
Столь же последовательно утверждает абсолютную зависимость
жанрообразующих признаков в творчестве Мережковского от его концепции «трех заветов» В. В. Полонский: «В литературных текстах Мережковского концепция трех заветов трансформируется в универсальный диалектический принцип “тринитарного мышления” (тезис – антитезис – синтез), который предопределяет буквально все жанрообразующие признаки от макрокомпозиции (тяготение к трилогиям) до характерологии (герои, лишенные психологической объемности, – носители
раздирающих противоречий, алкающие грядущего апокалиптического
синтеза) и хронотопа (господство пространственных характеристик над
.
112
См.: Минц З. Г. О трилогии Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист». С. 10.
113
О роли софийного начала в историософии Серебряного века см.: Исупов К. Г. Филосо-
фия и литература «серебряного века» (сближения и перекрестки). С. 97–107.
114
Ильев С. П. Эволюция мифа о Петербурге в романах Дмитрия Мережковского («Пётр
и Алексей») и Андрея Белого («Петербург») // Д. С. Мережковский. Мысль и слово. С. 56.
63
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
временными, преодоление идеи движения времени через анахронизмы
и синхронизмы в сверхобобщениях и аналогиях между эпохами и эксплуатацию поэтики цитатных лейтмотивов; при этом настоящее предстает провалом между прообразовательным прошлым и эсхатологическим будущим)»
115
.
Представляется, что жесткость идейной конструкции, отличающая
произведения писателя,не является тотальной: она преодолевается либо
расшатывается на уровне семантики и прагматики. Благодаря развернутой системе лейтмотивов достигается символизация основных историософских понятий, возникает необходимость достраивания смыслов
в читательском сознании. И если архитектоника романов писателя, понятая как структура эстетического объекта (М. Бахтин), может рассматриваться как обусловленная концептуальной схемой, то композиция романного повествования, воспринимаемая как система словесно-художественных образов
116
, служит преодолению идеологической однозначно-
сти риторической конструкции, лежащей в ее основе.
Для нашего исследования особый интерес представляют суждения
современных литературоведов о синтетическом характере историософского романа. По мнению Л. А. Колобаевой, основным источником жанровой энергии в романах Д. С. Мережковского является «стремление
к всеобъемлющей целостности, к синтезу сознания»
117
. В. В. Полонский обращает внимание на такие особенности символистского романа,
в русле которого развивается его историософская разновидность, как
«размывание границ между литературой и иными формами духовной
деятельности (религия, философия, музыка и т. д.), их взаимоналожение, тенденция к контаминированным, синтетическим формам письма,
изменение самого статуса и пределов “литературности”, сращивание художества со спекуляцией в пространстве всеобъемлющей эстетизации
действительности <…>»
118
.
115
Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX –
начала XX века. С. 57–58.
116
Вслед за М. М. Бахтиным мы рассматриваем композицию как «структуру произведения, понятую телеологически, как осуществляющую эстетический объект». По мнению
ученого, «композицию можно определить и как совокупность факторов художественного
впечатления» (Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет.
С. 17, 18).
117
Колобаева Л. А. Мережковский-романист // Известия АН СССР. Серия литературы и
языка. 1991. Т. 50, № 5. С. 445. Подробнее о стирании традиционных границ между профессиональной философией и литературным трудом см.: Исупов К. Г. Философия и литература
«серебряного века» (сближения и перекрестки). С. 69–130.
118
Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX –
начала XX века. С. 49–50.
64
Глава 1. Историософский роман: вопросы жанровой идентичности
По мнению Л. А. Колобаевой, благодаря тенденции к циклизации –
ведущему принципу художественного мышления писателя – в его романах предельно расширяются традиционные время и пространство:
«Роман, словно лирическое стихотворение, ощутившее свою малость,
стремится выйти из своих границ, превысить самого себя, стать чемто большим, чем ему быть пристало, расширить подвластное ему время и пространство. Именно поэтому романы Мережковского объединяются в трилогии или дилогии, соединяются даже с другими литературными родами»
119
. При этом, как отмечает Л. А. Колобаева, происходит
предельное расширение объекта изображения: «В определенном смысле все творчество Мережковского есть грандиозный по замыслу цикл,
в центре которого судьба целого мира, судьба человечества»
120
.
Таким образом, историософский роман Серебряного века выступает по отношению к классическому роману XIX века как нарушитель
установленных жанровых границ
121
. Л. А. Колобаева оценивает процесс
преодоления традиционных параметров жанра как перспективный для
романа XX века. В. В. Полонский видит в данной тенденции разрушительное начало – «дероманизацию», связывая ее в первую очередь
со вторжением в структуру произведения эстетизированной концепции
истории, с «захваченностью образно-повествовательной материи метаисторическими <…> кодами, художественным вживанием в философию
истории», в результате чего «происходят важные трансформации романа, вплоть до его “дероманизации”, преодоления жанром своих преде-
122
лов»
.
Особое внимание исследователь уделяет произошедшей в творчестве Мережковского коренной перестройке таких параметров романного мышления, как герой и конфликт. По мнению В. В. Полонского, поскольку в произведениях писателя основной является «некая надмирная
119
Колобаева Л. А. Тотальное единство художественного мира (Мережковский-романист).
С. 6.
120
Там же. С. 7.
121
Обратим внимание на противопоставление В. В. Полонским роли исторического материала в романе XIX века и философско-исторического в романе XX века с точки зрения их «жанросозидающей» функции: «На протяжении всего XIX в. обращение в крупной
прозе к историческому материалу способствовало укреплению романа как жанра, наиболее
конгениального потребности в гармоническом освоении многомерной действительности –
в отличие от историософских “интересов” литературы рубежа веков, жанр романа расшатывающих» (Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца
XIX – начала XX века. C. 50–51).
122
Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX –
начала XX века. С. 50.
65
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
<…> коллизия»
123
, «основной конфликтный узел завязывается не вокруг действующего в мире героя как самостоятельной личности, носителя индивидуального голоса, вступающего в диалогические отношения
с проблемной реальностью, волей и поступками закладывающего фабулу повествования, – а внутренней логикой борьбы историософских
концептов языческой плоти и аскетического духа»
124
.
Думается, что при всей справедливости вывода о «служебной»
функции героя по отношению к автору и об определяющей роли историософской концепции в структуре повествования, отождествление ее
с устойчивой схемой – неким сменяющимся на протяжении творчества
Мережковского набором «готовых» формул и концептов – не отвечает
природе его художественного мышления
125
. В то же время отмеченная
еще Л. А. Колобаевой и предельно заостренная В. В. Полонским
опасность подавления «самовластной идеей» «свободы движения
художественного образа» в романах писателя безусловно существует
и требует своего осмысления.
Для Л. А. Колобаевой возрастание роли условности в историософском романе Мережковского, по сравнению с произведениями классического реализма, связано не с разрушением эстетической доминанты, а с
ее изменением – с «утвердившимся в его художественном сознании способом генерализующей символики»
126
(выделено автором. – Т. Д.). По ее
мнению, исторический материал позволяет более органично, чем современный, ввести в произведение символы, обладающие «всеобъемлющи-
ми, вселенскими смыслами». В основе этой уверенности лежит альтернативное, по отношению к позиции Н. А. Струве, представление о природе
художественно-исторического познания: «Историческое произведение,
повествующее о жизни давно исчезнувшей, в живом опыте не данной
автору, и не может быть строго достоверным, в этом смысле “реалистическим”»
127
.
123
Автор ссылается на мнение Х. Стэммлера, считающего, что «изысканные» приемы
исторического письма выступают уже в первой трилогии Д. С. Мережковского «Христос
и Антихрист» лишь средством построения «романа мировоззрения», основная коллизия которого – это всегда некая надмирная коллизия (см.: Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX – начала XX века. C. 56).
124
Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX –
начала XX века. С. 56.
125
О мифопоэтической природе мышления Д. С. Мережковского см.: Минц З. Г. О трилогии Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист». С. 5–26 ; Колобаева Л. А. Тотальное
единство художественного мира (Мережковский-романист). С. 5–18 и др.
126
Колобаева Л. А. Тотальное единство художественного мира (Мережковский-романист).
С. 8.
127
Там же.
66
Глава 1. Историософский роман: вопросы жанровой идентичности
Одной из тенденций, наметившихся в отечественном литературоведении в 2010-е годы, является рассмотрение исторического
и историософского романов как разных жанровых образований.
Наиболее последовательно эта позиция отстаивается Т. Н. Бреевой.
Исследователь противопоставляет данные жанровые разновидности,
акцентируя внимание на двух параметрах – историческом и романном.
Следуя за В. В. Полонским, утверждающим, что «на протяжении
всего XIX в. обращение в крупной прозе к историческому материалу
способствовало укреплению романа как жанра <…> в отличие от
историософских “интересов” литературы рубежа веков (имеется в виду
XIX–XX веков. – Т. Д.), жанр романа расшатывающих»
128
, Т. Н. Бреева
экстраполирует этот вывод на литературный процесс рубежа XX–
XXI столетий, абсолютизируя и превращая в методологический
принцип, на основании которого жестко разграничивает жанры. По ее
мнению, «в историческом романе история выступает как объект
высказывания, в этом своем качестве аранжируется собственным
романным началом. <…> В противовес этому в историософском
романе история начинает рассматриваться уже как предмет высказывания, что в значительной степени способствует трансформации
соотношения романного и исторического начал <…>»
129
. В автореферате Т. Н. Бреевой в положениях, выносимых на защиту,
предлагается следующая формулировка: «<…> жанровое своеобразие
историософского романа обусловлено ослаблением романного начала
и активизацией исторической составляющей, а также тенденцией
интеллектуализации»
130
. Но в этой характеристике отсутствует
определение специфических особенностей историософского дискурса
и обусловленной его метаисторичностью многомерности временной
структуры.
По мнению исследователя, «жанр историософского романа
тесно связан с феноменом “рубежности”», который интерпретируется
как «ситуация постистории, провоцирующая сомнение не только
в способе и языке описания истории, но и в релевантности истории
как таковой», эквивалентом которой «нередко начинает выступать
историософия»
131
. Действительно, ситуация «рубежности» побуждает
философов и художников к поискам в сфере философии истории,
но отождествление характерной для постмодернистского сознания
128
Полонский В. В. Мифопоэтика и динамика жанра в русской литературе конца XIX –
начала XX века. С. 50–51.
129
Бреева Т. Н. Концептуализация национального в русском историософском романе си-
туации рубежности. С. 12.
130
Там же. С. 9.
131
Там же. С. 11.
67
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
конца XX – начала XXI века мифологизации национального прошлого
с историософскими исканиями XIX – начала XX века представляется
нам недостаточно убедительным. Таким образом, проблематичными,
с нашей точки зрения, являются избранный Т. Н. Бреевой подход
к определению жанровой специфики историософского романа и выбор
современных постмодернистских произведений в качестве объекта
исследования.
Таким образом, в работах современных исследователей мы встречаемся с разным пониманием природы как исторического романа, так
и рассматриваемого в качестве его разновидности историософского романа. Очевидна обусловленность исследовательских суждений о данных романных формах общеэстетическими позициями ученых, относящимися к сфере жанровой теории.
Анализ суждений предшественников о характере историософского романа свидетельствует об актуальности изучения данной жанровой
разновидности как формально-содержательного единства. Недостаточно проясненнымиостаются вопросы генезиса и жанровой специфики историософского романа, находящегося в сфере влияния и исторической,
и философской модификаций романного жанра.
На наш взгляд, изучение данной романной разновидности требует
также более детального прояснения вопросов, связанных с качественными характеристиками историософского дискурса. Специфика и внутренние границы данного дискурсивного единства уже длительное время являются предметом осмысления со стороны таких дисциплин, как филология, история, философия, социология, в границах которых конкретное
наполнение понятия и способы его интерпретации значительно отличаются. Для нас приоритетными являются литературоведческие методы
исследования и языки описания. Но в силу пограничного характера историософского романа мы не можем обойтись без освоения терминологического аппарата и исследовательских результатов сопредельных наук.
1.3.2. Историософский дискурс: объем понятия
Термин дискурс, получивший в современном гуманитарном пространстве – от философии до лингвистики – впечатляющее многообразие истолкований
132
См., например, разные интерпретации понятия в современной лингвистике: Арутю-
нова Н. Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь / главный редактор
В. Н. Ярцева. Москва : Советская энциклопедия, 1990. С. 136–137; Дейк Т. А. ван. Анализ
новостей как дискурса // Дейк Т. А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. Москва : Прогресс,
1989. С. 111–160; Дымарский М. Я. ПрозаВ. В. Набокова: «дискурсивизация» текста // Художественный текст : аспекты сверхфразовой организации : межвузовский сборник научных
статей / под редакцией С. Г. Ильенко. Санкт-Петербург : Издательство Российского государ-
132
, мы употребляем здесь в том широком значении,
68
Глава 1. Историософский роман: вопросы жанровой идентичности
которое вкладывает в него М. Фуко
133
. По мнению философа, каждая
научная дисциплина обладает своим дискурсом, выступающим в виде
специфической для данной дисциплины «формы знания» – понятийного
аппарата с тезаурусными взаимосвязями. Для каждой конкретной исторической эпохи совокупность этих форм познания образует свой уровень «культурного знания», именуемый Фуко эпистемой
134
.
Выделение историософского дискурса, характерного для эпохи Серебряного века, является для нас принципиальным, так как позволяет
глубже понять специфику нового типа исторического повествования,
возникшего на рубеже XIX–XX веков. Но заинтересованность в постижении историософского мышления данной эпохи не отменяет необходимости решения вопросов общеметодологического свойства.
Одна из насущных исследовательских проблем – разграничение понятий философия истории и историософия. С момента появления терминов (соответственно в 1765 и 1838 годах)
135
каждый из них, а с конца
XIX века оба (в качестве коррелятивных либо синонимичных понятий)
неоднократно подвергались интерпретациям. Постановка вопроса о характере их соотношения в данном исследовании продиктована, с одной
стороны, стремлением к терминологической четкости, с другой – задачами квалификации и дифференциации романных повествований, в которых доминируют разные авторские философско-исторические концепции.
Специфика историософского романа не может быть выявлена без
осмысления дескриптивных (описательных) возможностей и внутренних границ историософского дискурса. Первый вопрос, с которым сталкивается исследователь, – можно ли считать историософским всякий
роман, содержащий философско-историческую проблематику? Иными
словами любая ли философия истории может квалифицироваться как историософия? Всегда ли историософия предполагает наличие у истории
ственного педагогического университета им. А. И. Герцена, 1997. С. 75–92; Какорина Е. В.
Стилистические заметки о современном политическом дискурсе // Облик слова : сборник
статей / составитель и ответственный редактор Л. П. Крысин. Москва : АО «Астра семь»,
1997. С. 226–242; Костомаров В. Г., Бурвикова Н. Д. Субъективная модальность как начало
дискурсии // Международная юбилейная сессия, посвященная 100-летию со дня рождения
академика В. В. Виноградова : тезисы докладов. Москва : Диалог – МГУ, 1995. С. 238 и др.
133
См.: Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. Санкт-Петербург : А-cad :
АОЗТ «Талисман», 1994. 405 с.; Он же. Археология знания.
134
См.: Ильин И. П. Дискурсивные практики // Терминология современного зарубежного
литературоведения (Страны Западной Европы и США): справочник. Москва : ИНИОН РАН,
1992. Вып. 1. С. 50–51.
135
Термин философия истории был введен Ф. М. Вольтером в книге «Философия истории» (1765 г.) (см. Философия истории. Санкт-Петербург : Типография Н. Неклюдова, 1868.
436 с.). Термин историософия впервые употребил А. Цешковский в книге «Пролегомены
к историософии», опубликованной в Берлине в 1838 г.
69
Историософский роман Д. С. Мережковского в перспективе XX века
«мудрости» – положительного ответа на вопрос о цели и смысле исто-
рии? Обязательна ли ориентация на авторский идеал будущего, т. е. признание будущего в качестве абсолютного горизонта вопрошания о смысле истории? Или, может быть, это не только перспективная проекция, но
и непременно обращение к проблеме «конца истории»?
Другой круг вопросов возникает в связи с произведениями первой
трети XX века (например, романами М. Алданова), в которых автор сосредоточен на проблеме смысла истории, подчиняет повествование поиску положительного решения, но демонстрирует ложность предпринимаемых героями попыток. В какой мере можно считать историософскими романы, предлагающие отрицательный ответ на вопрос об осмысленности бытия? И как квалифицировать тексты, в которых доминирует
авторская рефлексия о путях, методах, границах постижения истории?
И – шире – какие проблемы могут быть квалифицированы как философско-исторические и историософские?
В современном научном знании на равных правах сосуществуют
два принципиально отличающихся подхода к истолкованию предметного поля историософского дискурса, на которыеопираются в своих исследованиях литературоведы: 1) восходящий к религиозно-философским
(В. Соловьев, Н. Бердяев, В. Зеньковский, Д. Мережковский, А. Белый
и др.) исканиям конца XIX – начала XX века – в работах Т. Дроновой,
Л. Колобаевой, В. Полонского, И. Черникова и др.; 2) генетически связанный с концепцией историософии, разработанной в трудах историкапозитивиста Н. Кареева, востребованный в современном гуманитарном
знании (О. Русакова), в том числе филологическом – в исследованиях
Л. Трубиной, Т. Бреевой, Т. Сорокиной и др.
Предпринимая попытку терминологического разграничения
интересующих нас понятий, Л. А. Трубина утверждает: «Понятие
“философия истории” предполагает определенную систему пред-
ставлений о движущих силах, направлении и смысле исторического
процесса (вплоть до отрицания закономерностей и смысла истории
вообще)»
136
(выделено автором. – Т. Д.). С подобным определением
в целом можно согласиться, хотя оно недостаточно конкретно
и лишь в самом общем виде очерчивает проблемность философскоисторического дискурса. Но то определение историософии, которое
избрано исследователем в качестве опорного, нас удовлетворить
не может. «Понятие “историософия”и производные от него трактуются
в диссертации на основе определения, предложенного Н. И. Кареевым:
136
Трубина Л. А. Историческое сознание в русской литературе первой трети XX века :
Типология. Поэтика : автореферат диссертации … доктора филологических наук. Москва,
1999. С. 7.
70