В послесловии ко второму тому «Пещеры» Алданов, предлагая читателям ключ к своим произведениям, делает акцент на символиче­ском характере нового романного цикла: «<…> настоящая трилогия есть произведение символическое, со всеми недостатками этого лите­ратурного рода <…>» (4, 410).

Брауна – автора философской «книги счетов» «Ключ». Введение в трилогию фигуры ученого-химика, философа и писателя в одном лице является маркером авторского присутствия в тексте. В книге

в каком-то смысле – двойник Фишера. В системе литературных от­ражений он спроецирован на образы двух героев «Фауста» Гёте – обладает мефистофелевскими чертами и фаустовским стремлением к познанию, сближающим его с автором. Браун продолжает ряд ал­дановских персонажей, галерею которых открывают ваятель, Барата­ев, Пьер Ламор из тетралогии «Мыслитель». Безусловно, фаустовское начало – то «внутренне подлинное», что определяет сущность героя (его мир В), а мефистофелевское – то, «каким он представляется лю­дям» (мир А). О «фаустовском пути» Брауна говорит в романе Федо­сьев, побуждая Брауна «исповедоваться» об уже пройденных этапах

По замыслу Брауна новелла должна на другом языке прояснить смысл его философской книги, одновременно она актуализирует цен­тральные идеи автора трилогии – судьбы и случая. Показательно, что подобно автору «Пещеры», предуведомляющему читателя о символи­ческой природе произведения, Браун, рассказывая Мусе о новелле, характеризует ее как «символическую» и «стилизованную» (4, 344). В новеллистическом сюжете, параллельном основному, появляется двойник Брауна – его alter ego – Декарт. Философские суждения Бра­уна и Декарта, стилистически отличающиеся друг от друга, создают единое смысловое пространство.

моральные самоубийцы. Кому этот мир не нравится, тот в любую минуту волен уйти в другой: незачем отравлять жизнь себе и това­рищам по сомнительному несчастью. В месте же общественном, как эта планета, надо вести себя по правилам. Настоящий человек верен себе и в разбойничьей берлоге, и в доме умалишенных, хоть по мере возможности следует держаться подальше от разбойников и от сума­сшедших» (4, 384).

Позиция Декарта («<…> никому в мире не по пути ни с кем, нет дорог совершенно параллельных» (4, 383)), не признающего воз­можности «общего решения» в выборе жизненной позиции, коррели­рует с утверждением Брауна, который на языке платоновских обра­зов отвергает вариант собственного спасения в избранной Федосье­вым «пещере». Ушедшему в католический монастырь Федосьеву Бра­ун в предсмертном письме, в которое он вкладывает текст новеллы, противопоставляет свою и декартовскую «пещеры»: «Вы, вероятно, восхваляли бы мне преимущества Вашей пещеры перед моею. Я не мог бы ответить Вам тем же: своей не очень удовлетворен и не заси­жусь в ней. Но Ваша мне не годится. Искренно отдаю ей должное: ее достоинству, красоте и величию. Церковь давно уже (почти незаметно для нас) стала одной из добрых сил, все более редких в мире (как все напоминающее людям, что они все-таки не совсем звери). Мне неяс­но, зачем Вы переменили веру. Если б от православия осталась одна его несказанно-прекрасная панихида, то и этого было бы достаточно для его “оправдания” – и, конечно, не только эстетического. Но это Ваше дело. <…> Знаю только, что мне с Вами не по пути и теперь» (4, 398). В новелле, по словам Брауна, предлагается «третий выход»:

центирует внимание читателей на невыясненности обстоятельств смер­ти Робеспьера (убийство или самоубийство), а в романе «Самоубий­ство», посвященном Первой мировой войне и русским революциям, он получает символическое наполнение, будучи вынесен в название, которое играет смыслообразующую роль. При этом, начиная с первого («Девятое термидора») и кончая итоговым романом («Самоубийство»), данный мотив спроецирован на платоновский текст, а именно на опи­сание Платоном в «Федоне» смерти Сократа, и содержит основной платоновский мотив – освобождение. «Прообразом» смерти Брауна в «Пещере» является смерть русского философа и алхимика Баратаева в романе «Заговор». Запись в дневнике Баратаева раскрывает воспри­ятие героем собственного состояния и проясняет причины самоубий­ства: «Непостижимое, отвратительное событие свалилось на меня: ста­рость. Гробовой червь подстерегает меня, и время нельзя повернуть вспять. Существование других, живущих, которых я переносил с тру­дом, будет продолжаться без меня. Всё обновляется <…>» (1, 432). Прямым указанием на платоновский претекст служит последнее сло­во в дневнике Баратаева: «Штааль разобрал ещё последнее слово – délivrance (освобождение)» (2, 307)