Грюнбаум

Адольф Грюнбаум (р. 1923 г.) — американский философ, родившийся в Кельне. Автор работ: "Философские проблемы пространства и вре­мени", "Основания психоанализа. Философская критика"; он также автор ряда статей о философии Поппера ("Карл Поппер против индуктивизма" и др.)

Грюнбаум оспаривает антииндуктивизм Поппера. Он считает ошибкой утверждение, что одна теория (например, Эйнштейна) лучше другой теории (например, Ньютона), если дает ответы на большее число вопросов. Реальность такова, что последнее условие никогда не может быть до конца выполнено.

Не согласен Грюнбаум и с попперовской оценкой психоанализа как ненаучного. Он рассматривает не только научные, но и моральные, социальные, политические аспекты психоанализа. Каким бы ни был научный статус психоанализа, говорит Грюнбаум, душевные болезни и проблемы терапии остаются, как и необходимость готовить специалис­тов в этой области.

Грюнбаум считает ошибочным "переворачивание" содержания и методов естественных наук, а также чрезмерное акцентирование интенциональности человеческих поступков: нельзя сводить причины только к физическим агентам. Он пишет: "Если некий агент А приведен к действию определенным основанием и мотивом М (так, что мотив М объясняет действие А), то само присутствие М влияет на факт, составляющий А. В этом случае факт, что агент мог бы иметь М, кажется каузально значимым для совершенного действия независимо от факта, насколько осознанным был мотив М".

Грюнбаум оспаривает тезис Поппера о нефальсифицируемости психоанализа, приводя многочисленные доводы. Более того, Грюнбаум показывает, что психоанализ фальсифицируем именно с точки зрения методологии самого Поппера. И делает вывод о том, что психоанализ — на­ука, но пока — недоказанная наука. Он, скорее, — плохая наука.

Рорти

Ричард Рорти (р. 1931 г.) — американский философ, автор работ: "Философия и зеркало природы", "Значение прагматизма", "Философия после философии: Случайность, ирония и солидарность", "Объектив­ность, релятивизм и истина", др.

Рорти анализирует обосновывающую установку традиционной философии. Проблемы соотношения человека и других форм жизни, души и тела, познания и практики и др. он рассматривает как вечные в традиционной философии, отрабатывающей основания для всей культуры. Для нахождения оснований, считает Рорти, философия изучает "мента­льные процессы". Главной задачей философии стало конструирование общей теории точного представления о мире, о внешнем и внутреннем. Поэтому, заключает Рорти, образ ума как огромного зеркала с более или менее точными изображениями стал господствующим в традиционной философии. Если бы не было такой идеи познания как точной зеркаль­ной репрезентации, то было бы бессмысленным искать все более точные представления путем анализа и чистки этого зеркала, чем занимались, в частности, Декарт и Кант. Вне понимания ума, познания как зеркала, зеркального процесса не появились бы такие тезисы о философии как о "концептуальном анализе", "фено­менологическом анализе", "объяснении значений", "логике языка", "структуре познавательной активности сознания".

По Рорти, образ философии как трибунала чистого разума, подтверждающего или отвергающего то или иное положение культуры, сформи­ровался в ХVIII в. Именно тогда появилось понятие теории познания, основанной на изучении ментальных процессов. Понимаемая таким образом философия стремилась овладеть основами познания. При этом возникает некое триединство идей: 1) разума как зерка­ла природы, 2) познания как точного представления и 3) философии как поиска и обладания основаниями познания. Это триединство обра­зовало профессиональную академическую дисциплину, тесно связанную с эпистемологией. Причем, как отмечает Рорти, такой дисциплине характерно бегство от истории, ибо поиск и обладание основаниями всегда предполагают внеисторическую значимость.

Рорти приходит к выводу о том, что более разумной точкой зре­ния на истину является взгляд на нее, как на “то, во что для нас вернее верить”, чем как на "точное изображение реальности".

Старый образ философии, как философии оснований, отошел, утверждает Рорти, в прошлое. Необходимо искать новые пути-дороги в философии. Но для этого нужно быть философом-революционером (в смысле Куна). Философы-революционеры, по мнению Рорти, делятся на два сорта: 1) те, которые дают начало новым школам в рамках "нормальной" про­фессиональной философии (Гуссерль, Рассел, Декарт, Кант); 2) те, которые не хотят институализации своего словаря, формулируют идеи, несоразмерные с традицией (поздний Витгенштейн, зрелый Хайдеггер, Кьеркегор, Ницше). Так Рорти проводит границу между философией поучительной и систематической.

По утверждению Рорти, великие философы-систематизаторы пред­лагают конструктивные аргументации. Философы-наставники — реактив­ны, они чаще предлагают пародии, афоризмы, сатиру. Их мысль намеренным образом периферийна. Философы-наставники "разрушают во благо собствен­ного поколения", они с готовностью принимают все новое и изумляют­ся всему, что пока не имеет объяснений, а может быть лишь слегка очерчено. Наставляющую философию интересует процесс формирования, самовоспитания, открытия новых, более интересных и плодотворных способов выражения. Это нередко связано с интересом к другим культурам, в т. ч. экзотическим, к другому историческому периоду, иным дисциплинам. Здесь присутствует явное стремление испытать новые цели, словари, разные возможности. Философия наставничества считает, что "поиск истины — лишь один из способов вновь создать себя". Она предпочитает непрерывный обмен мнениями и незаконченный дискурс. Эта философия, убежден Рорти, бесконечно благожелательна.

Поддерживать дискуссию всегда открытой — значит, скорее, воспринимать ближних как творцов новых дискурсивных форм, чем как предметы для аккуратного описания. Новая фило­софия является философией в качестве того, что можно охарактеризо­вать как "голос в нескончаемом диалоге человечества". Причем, "от иллюзии, что какой-то голос может господствовать над другими, следует заранее отказаться".

Рорти формулирует свою социальную концепцию, которую он имену­ет "ироническим либерализмом". Он утверждает, что либеральная утопия не имеет ничего общего с разговорами об исторических законах, о закате Европы, конце нигилизма и другими подобными теоретическими обобщениями. Либерал не может не воспринимать иро­нически любые метафизические теории человеческой натуры. Он предельно внимателен к различным религиозным, национальным, культовым, языковым различиям. Этот либерал, как обладающий иронией, с готовностью вклю­чает в сферу "мы" тех, кого по невежеству и привычке называют чужа­ками.

Рорти нередко зачисляют в представители постмодернизма, указывая на некоторые его утверждения, например, следующее: проис­ходит наступление "постфилософской культуры", непосредственно свя­занной с исчерпанием "проекта Истины". В рамках подобной культуры, по мнению Рорти, люди безвозвратно утрачивают связь с трансценден­тным, ничто и никто не может претендовать на статус более рационального или истинного, нежели иное или иной. Постфилософская культура будет включать специалистов в различных обла­стях знания, однако в ее структуре однозначно отсутствует филосо­фия как академическая, квазинаучная дисциплина. Представитель пост­философии остается в границах конвенции и случайности, осуществляет анализ сходств и различий в мире, экспериментирует со "словарями"-миропониманиями. Помещение одних таких словарей в контекст других позволяет человеку постоянно пересоздавать себя, развивает его креативность.

По Рорти, “мы можем рассматривать историю философии точно так же, как историю науки. В истории науки мы не колеблемся заявить, что лучше наших предшественников знаем то, о чем они говорили. Мы не находим анахроничным утверждение о том, что Аристотель имел ложную модель небес, или что Гален не понимал, как работает систе­ма кровообращения. Мы считаем само собой разумеющимся вполне изви­нительное невежество великих ученых прошлого. Но тогда мы должны бы в той же степени хотеть сказать, что Аристотель был к несчастью невежествен, так как не знал, что не существует таких вещей, как реальные сущности, а Лейбниц не знал, что Бога не существует, а Декарт — что ум есть просто центральная нервная система в другом опи­сании. Мы не решаемся сказать это по той простой причине, что на­ших столь же невежественных коллег мы называем вежливо "придержи­вающимися других философских взглядов"”. Согласно Рорти, нет ниче­го неверного в использовании современных философских взглядов для описания воззрений наших предшественников. Существуют резоны и для описания предшественников в их собственных терминах. Полезно вос­создать интеллектуальную обстановку, в которой предшествующие мыс­лители жили их собственной жизнью, разговоры, которые они могли бы вести со своими современниками.

Для Рорти главным выступает не столько вопрос определения понятий: "истина", "объективность", "рациональность", сколько проблема — какой именно собственный образ дол­жно иметь человеческое сообщество.

Патнэм

Хилари Патнэм (р. 1926 г.) — американский философ и логик, изби­рался президентом Американской философской ассоциации. Основные работы: "Философские записки" (в 3 т., т.1 — "Математика, материя и геометрия", т.2 — "Разум, язык и реальность", т.3 — "Реализм и разум"), "Множество лиц реализма", "Представление и реальность", "Реализм с человеческим лицом", "Прагматизм: открытый вопрос", "Возрожденная философия", "Слова и жизнь", др.

Патнэм пишет: "Нам нужны идеалы и общая картина мира, кроме того, мы хотим, чтобы и то и другое взаимосочеталось. Философия, состо­ящая только из аргументов (голой техники), не может утолить естес­твенную жажду знать. Однако философия, состоящая из глобальной картины и лишенная аргументации, хотя и снимает голод, но так, как каша, проглоченная ребенком". Он считает ложным противопоставление философии мировоззренческой и философии, занятой техническими и академическими проблемами. В философии самого Патнэма этическая, эстетическая и религиозная проблематика неотделимы от технического аспекта.

Реальность, делающая истинными или ложны­ми наши утверждения, не зависит от нашего ума. Априорных истин, в отличие от предметов, электронов, генов, нет в реальности. Мате­матическое знание как поддающееся корректировке Патнэм называет квазиэмпирическим. В то же время Патнэм критикует метафизический реализм: теория, рассматривающая мир независимо от познающего разума, может, и сохраняет мир, но платит за это возможностью понять, каков же он. В действительности, когда мы го­ворим о мире, то трактуем его внутри наших теорий. Если мы говорим об электронах, это значит, что мы освоились с теорией и версией мира, внутри которой есть объекты, называемые электронами. Такой реализм, в противовес метафизическому, Патнэм называет внутренним. Эта "интерналистская" перспектива предполагает осмысленный вопрос о том, из чего состоит мир, только внутри определенной теории и данного описания. Многие философы-интерналисты полагают истинной более чем одну теорию. Интернализм, по словам Патнэма, не отрицает, что "опытные ингредиенты конкурируют в познании, однако он отрицает, что есть ингредиенты помимо тех, что смоделированы концептуальным образом, или что есть ингредиенты, которые можно интерпретировать, не делая концептуального выбора". Причем даже если чувственные ингредиенты в качестве основы нашего познания концептуально заражены, это все же лучше, чем ничего.

По мнению Патнэма, задача внутреннего реализма состоит в том, чтобы осмыслить каждое новое научное открытие и защитить реализм здравого смысла от абсурдности и антиномий. Внутренний реализм не совместим с концептуальным релятивизмом. С другой стороны, несовпадающие между собой разные версии мира, пространства и времени, частиц и полей не следует унифицировать. "Каковы реальные объекты?" — на этот вопрос нельзя ответить независимо от концептуального выбора.

Концептуальная относительность, считает Патнэм, не равна радикальному релятивизму, основанному на культуре. Наши понятия культурно обусловлены, но отсюда нельзя сделать вывод о том, что в наших понятиях все только от культуры. Он пишет: "Есть внешние факты и мы можем сказать, каковы они. Но мы не в состоянии сказать, каковы они вне концептуального выбора". О фактах, несозданных нами, мы сможем что-то сказать только после того, как найдем язык, соответ­ствующий способ выражения и некую концептуальную схему. Говорить о "фактах", не понимая, на каком языке мы говорим, значит говорить ни о чем. Слова "факт" нет в Реальности-в-себе, как нет слов "объ­ект", или "существует".

Патнэм предлагает свою каузальную теорию референтов (указателей). Семантическое поле термина не есть функция только психологического состояния, как это имеет место в традиционной теории референтов, в которой множество предметов, к которым отсылает термин, определено только его смыслом. "Сигнификаты не располагаются в голове", — говорит Патнэм. Смысл термина не прина­длежит частному индивиду, он относится к сообществу тех, кто владеет данным языком. Связь между словом и его референтом возможна благодаря каузальному отношению между использованием тер­мина говорящими и реальным референтом термина.

Патнэм задается декартовским вопросом: что или кто гарантирует реальность всего, что мы видим, трогаем, ощущаем, представляем? Он даже предлагает некий мысленный эксперимент с мозгом человека, отделенным от тела и помещенном в чан с питательными веществами, необходимыми для поддержания жизни ("мозги в чане"). Все, что "видит" этот мозг — на самом деле иллюзии, результат соответствующих электронных импульсов, не более. Но может быть, задается вопросом Патнэм, мы все — мозги в чане? Как установить истинное положение ве­щей? На эти вопросы Патнэм отвечает новыми вопросами: если бы мы были мозгами в чане, смогли бы мы в этом случае сказать или даже подумать о себе как о мозгах в чане? Ответ негативный. Подобная гипотеза, считает Патнэм, опровергает сама себя: ее возможная истинность делает ее ложной.

Патнэм исследует отношение слов к реальности. Только у человека могут образовываться каузальные связи слов и предметов. Гипотеза мозгов в чане самопротиворечива. Но скептическая гипотеза может быть и расширена, вплоть до того, что сама наша вера в существование внешнего мира, возможно, есть чистая иллюзия, что, считает Патнэм, не лишено смысла. Скептицизм всегда был и остается постоянным спутником метафизического реализма. И тот, и другой сходятся в признании внешнего мира существующим, хотя и непознава­емым. Непознаваемый мир скептика и независимый от разума мир метафизика-реалиста обнаруживают черты родственного сходства.

"Я полагаю, таким образом, — пишет Патнэм, — что без оценок мы не можем располагать миром — мы попросту не имеем его".