Спиритуалисты о познании Бергсон

Анри Бергсон (1859 — 1941 гг.) — французский философ, возродивший традиции классической метафизики, один из основоположников гума­нитарно-антропологического направления западной философии. Представитель интуитивизма, эволюционистского спиритуализма и "философии жизни". Доктор философии по двум диссертациям: "Опыт о непосредственных данных сознания" и "Идея места у Аристотеля". Лауреат Нобелевской премии по литературе. Первый президент Комиссии Лиги нации по интеллектуальному сотрудничеству (будущая ЮНЕСКО). Основ­ные работы: "Материя и память", "Смех. Очерки о значении комического", "Введение в метафизику", "Творческая эволюция", "Восприятие изменчивости", "Сновидения", "Духовная энергия" (сб. выступлений), "Длительность и одновременность. По поводу теории относительности Эйнштейна", "Мысль и движущееся" (сб. выступлений), "Два источника морали и религии", др. Все труды Бергсона вносились католической церковью в Индекс запрещенных книг.

Характеризуя интуицию как основу философского метода, Бергсон подчеркивал то, что проверка на истинность либо ложность должна от­носиться к самим проблемам. Ложные проблемы подлежат элиминации, устранению из сферы размышлений. Соответствие истины и твор­чества должно достигаться на уровне постановки проблем: "правда в том, что для философии, да и не только для нее, речь идет, скорее о нахождении проблемы и, следовательно, о ее формулировке, чем о решении. Ибо спекулятивная проблема разрешается, как только она соответствующим образом поставлена. Под этим я имею в виду, что тогда ее решение существует, хотя и может оставаться спрятан­ным или, так сказать, скрытым: единственное, что остается сделать, так это открыть его. Но постановка проблемы — не просто открытие, это — изобретение. Открытие должно иметь дело с тем, что уже су­ществует — актуально или виртуально; значит, рано или поздно оно определенным образом должно произойти. Изобретение же наделяет бытием то, чего на самом деле не существует, оно могло бы никогда не произойти. Уже в математике, а еще более в метафизике, изобретатель­ское усилие чаще всего состоит в порождении проблемы, в созидании терминов, в каких она будет ставиться. Итак, постановка и решение проблемы весьма близки к тому, чтобы уравняться: подлинно великие проблемы выдвигаются только тогда, когда они разрешимы".

Бергсон попытался определить, что такое ложь в выражении "лож­ная проблема". Согласно Бергсону, "ложные проблемы" бывают двух видов: 1) "несуществующие проблемы", т.е. такие, в самих терминах которых содержится путаница между "большим" и "меньшим"; 2) "плохо постав­ленные проблемы", т.е. такие, термины которых представляют собой плохо проанализи­рованные "композиты" (пакетные понятия, некие качественно разнородные "смеси"). В случае "несуществующих проблем" игнорируется то обстоятельство, что идея беспорядка больше идеи порядка, ибо в ней присутствует идея порядка плюс ее отрицание, плюс мотив такого отрицания. По мысли Бергсона, бытие, порядок, или существующее — истинны сами по себе. Но в ложной проблеме присутствует фундаментальная иллюзия, некое "движение истины вспять", согласно которому предполагается, что бы­тие, порядок и существующее предшествуют сами себе или же предшест­вуют полагающему их творческому акту, проецируя образ самих себя назад в возможность, в беспорядок и в небытие, считающиеся изначальными.

Для иллюстрации "несуществующих проблем" Бергсон приводит пример проблемы небытия, беспорядка и возможного, как проблемы знания и бытия. По его мысли, содержание идеи небытия не меньше, а больше содержа­ния идеи бытия, содержание идеи беспорядка, как только что отмечалось выше, не меньше, а больше со­держания идеи порядка, содержание идеи возможного не меньше, а больше содержания идеи реального. В идее небытия фактически содержится идея бы­тия, плюс логическая операция обобщенного отрицания, плюс особый психологический мотив для такой операции — когда, в частности, бы­тие не соответствует нашему ожиданию, и мы постигаем его только как нехватку, как отсутствие того, что нас интересует. Идея возможного, соответственно, больше, нежели идея реального, ибо, согласно Берг­сону, возможное — это только реальное с добавлением действия разума, который отбрасывает в прошлое образ реального сразу, лишь толь­ко тот имел место, а также мотив такого действия — когда возникно­вение реального во Вселенной мы смешиваем с последовательностью со­стояний в закрытой системе. Бергсон считает, что отрицание ничего не до­бавляет к тому, что оно отрицает, а лишь свидетельствует о слабости того, кто отрицает.

Бергсон пишет: "мы чувствуем, что божественно сотворенные воля и мысль слишком полны в себе, полны в безмерности собственной реа­льности, чтобы нести даже намек на идею нехватки порядка или нех­ватки бытия. Вообразить возможность абсолютного беспорядка, а еще более, повод для небытия, было бы для таких воли и мысли все равно, что сказать себе, будто они могли бы вовсе не существовать, и это было бы слабостью несовместимой с их природой, которая есть сила ... Это — не что-то большее, а что-то меньшее; это — дефицит воли".

"Плохо поставленные проблемы" характеризуются тем, что в их рамках произвольно группируются различные по природе своей вещи. Фундаментальные иллюзии нашего разума, подобно Канту, Бергсон трактует как неустранимые. Интеллект, по Бергсону, — это способность ставить проблемы вообще. Способность отыскивать решения, у него, — это дело инстинкта. Но только интуиция осуществляет выбор между истинным и ложным в возникающих проблемах, даже если в итоге интеллект вынуждается обернуться против самого себя. С точки зрения Бергсона, не менее важным правилом философского метода выступает также необходимость переоткрывать истинные "различия по природе", или "сочленения реального". По мысли Бергсона, интуиция как раз и призвана разделять элементы, различающиеся по природе, ибо реальный опыт ничего, кроме композитивов нам предложить не в состоянии: "мы усматриваем лишь различия в степени там, где наличествуют различия по природе". Так, согласно Бергсону, восприятие не есть "объект плюс нечто", восприятие — это "объект минус все, что нас на самом деле не интересует". Мы воспри­нимаем вещи там, где они находятся. Восприятие сразу помещает нас в материю. Оно безразлично и совпадает с воспринимаемыми объектами.

Таким образом, у Бергсона интуиция направлена на постижение условий реального опыта: необходимо "взять опыт в его истоках или, скорее, выше того решающего поворота, где, отклоняясь в направлении нашей пользы, он становится чисто человеческим опытом".

Бергсон отмечает: "вопросы, касающиеся субъекта и объекта, их различия и их соединения, должны быть поставлены скорее в зависимости от времени, чем от пространства": "длительность" вмещает в себя "различия по природе" и несет их все, в аспекте пространства вещь отлична лишь по степени от других вещей и от самой себя — увеличение или уменьшение. Посредством осмысления того, что вещи качественно варьируются во времени, оказывается возможным уяс­нение их подлинной сущности ("я должен ждать, пока сахар не раство­рится").

В зрелый период философского творчества Бергсон приходит к выво­ду о том, что Абсолют имеет две стороны: 1) дух, пронизанный мета­физикой, и 2) материю, познаваемую наукой. Наука у него ока­зывается одной из двух компонентов онтологии. В частности, физичес­кая наука есть познание бытия как пространственного протяжения, в котором мы можем определить отношения частей мира друг к другу — в геометрическом смысле и в соответствии с фиксированными причинными законами. Бергсон трактует духовное как нематериальное лишь в том смысле, что оно есть перманентно воспроизводимая творческая энергия, генерирующаяся в определенных реальных обстоятельствах. К материальным вещам самим по себе приложимо свойство пространственности, временная длительность — удел сознания. Вне сознания не может быть ни прошлого, ни будущего, ни скрепляющего их настоящего. Время — непосредственный факт сознания, постигаемый внутренним опытом. Бергсон пишет: "... в сознании случаются события неразделимые, в пространстве одновременные события различи­мы, но без последовательности в том смысле, что одно не существует после появления другого. Вне нас есть взаиморасположенность без преемственности, внутри нас есть взаиморасположенность без внешней рядоположенности". Этим положением обосновывается взгляд на сознание, противоположный установкам детерминизма. Бергсон считает, что сознание не может трактоваться как вещь в ряду вещей: "Я нерушимо, когда чувствует себя свободным в непосредственно данном...".

Бергсон анализирует взаимосвязи и взаимопереходы двух видов реальности (духа и материи) в контексте проблемы рассмотрения мысли как функции мозга, а сознания — в качестве эпифеномена церебральной деятельности. Он отвергает две традиционные крайности в трактовке данного вопроса. Мозговые функции, по Берг­сону, не в состоянии объяснить значимую совокупность феноменов сознания человека. Сознание идентично памяти. При этом сознание включает в себя мириады того, чего никогда не будет в состоянии ада­птировать и постичь наш мозг. Травмы мозга разрушают не столько сознание, сколько механизмы его сцепления с реальностью. Тело дейст­вует на предметы внешнего мира, опираясь на прошлый опыт, на "обра­зы объектов" ("перцепция").

Бергсон считает, что в любое действие в настоящем времени вплавлено определенное прошлое: "...мысль, приносящая в мир нечто новое, вынуждена проявляться через посредство уже готовых идей, которые она встречает и вовлекает в свое движение; потому и кажется, что она связана с эпохой, в которую жил философ. Но часто это всего лишь видимость. Философ мог явиться многими веками раньше; он имел бы дело с иной философией и иной наукой; он поставил бы другие проблемы; он иначе формулировал бы свои мысли; возможно, ни одна глава из книг, которые он написал, не была бы той же; и все-таки он сказал бы то же самое".

Память "схватывает" прошлую жизнь человека в ее тотальности. "Перцепция" выступает как процесс постоянного выбо­ра и отбора, укорененного в его настоящем, сегодняшнем бытии. Так перцепция очерчивает границы сознанию (памяти), одновременно вытесняясь в его резервуары.

Бергсон исследует проблемы "длительности" восприятия, "подпоч­вы сознания", самого сознания, "сверхсознания", бессознательного, памяти, интуиции, сновидений, сопереживания, развития, познания, творчества, свободы и др. Ставит вопрос об истинном соотношении философии и науки. При этом он предлагает свои концепции "творчес­кой эволюции", или "жизненного порыва". Он трактует интуицию как инструмент прямого контакта с вещами и сущностью жизни как длительности.

Согласно Бергсону, интеллектуальные способности человека представляют собой успешную адаптацию к миру в той степени, в какой мир является упорядоченной, законосообразной системой причин и след­ствий. Интеллект — это инструмент, помогающий нам справиться с реа­льностью, который сформировался, потому что был полезен для успешной де­ятельности. Многочисленные достижения науки, благодаря которым природа была поставлена на службу человечеству, свидетельствуют о практической функции разума. Но в ходе эволюционного процесса раз­вилась и другая способность, содействующая успешной адаптации — инстинкт, играющий важ­нейшую роль в царстве животных. Инстинкт, согласно Бергсону, представляет собой также полезное знание, которое, однако, существенно отличается как процесс от процедур интеллектуального рассуждения. Инстинкт позво­ляет постичь важные для жизни вещи без всякого научения или интел­лектуальных операций. Инстинктивный разум являет­ся необходимым дополнением к научному познанию. Он позволяет чело­веку жить, понимая других людей и жизнь в целом. Способность ин­стинктивного постижения присуща всем людям, поскольку она есть проявление на новом уровне того, что было достигнуто ранее в эволюционной истории живых существ. Инстинктивную способность и соответствующее знание Бергсон и определяет как "интуицию".

Интеллект, согласно Бергсону, был, есть и будет "лучезарным ядром, вокруг которого инстинкт, даже очищенный и расширенный до состояния интуиции, образует только не­ясную туманность". Но лишь интуиция порождает истинную философскую мудрость.

Идея "первичной интуиции" у Бергсона связана с другой его идеей — идеей "длительности", или "дления" — психологического, субъективного времени, которое нетождественно статичному времени научного познания и кото­рое предполагает взаимопроникновение прошлого и настоящего, различ­ных состояний сознания, перманентное становление новых форм внутренней жизни. Во внутренней жизни человека: "нет ни окоченелого, неподвижного субстрата, ни различных состояний, которые бы проходили по нему, как актеры по сцене. Есть просто непрерывная мелодия ..., которая тянется, как неделимая, от начала до конца нашего сознательного существования". "Длительность", образующая "ткань психологии жизни", и задает, согласно Бергсону, духовное своеобразие индивидов.

Бергсон стремился к очищению своей многомерной модели сознания: от внешних, интеллектуальных, обслуживающих практические социальные потребности, слоев, до внутренних, дорефлексивных, недеформированных воздействием интеллекта и языка. Он считает, что философия рационализма, ассоциативная психология, психофизика не в состоянии описать человеческую субъективность. Бергсон отвергает психологический детерминизм, постулирующий существование в сознании взаимообуслов­ливающих друг друга состояний и противоречащий возможности свободы. Применительно к сознанию как процессу, утверждает Бергсон, ни в какой момент времени невозможно вычленить что-либо устойчивое: "глубокие психологические акты даются раз сознанию и больше не появляются".

В качестве первичного, неопределимого факта сознания Бергсон полагает свободу. Индивид свободен изначально. "Длительность" и свобода для Берг­сона синонимичны — они не доступны ни интеллекту, ни работе мышле­ния. Такая позиция Бергсона может быть охарактеризована "как мужественное само­растворение в созерцании и любовном стремлении к миру во всей его наглядности" (Шелер).

Только сознание человека, считает Бергсон, способно к самораз­витию, может воспринять жизненный порыв и продолжить его, несмотря на то, что он "конечен и дан раз навсегда". Человек выступает, таким образом, уникальным гарантом существования и эволюции Вселенной, являя собой цель последней. Интуиция же обретает у Бергсона статус формы жизни, атрибутивной для человека, для социума в целом.

Бергсон утверждает: "... живые существа едины и все подчиняется одному и тому же замечательному импульсу. Животное имеет точку опо­ры в растении, человек — в животном мире. А все человечество — в пространстве и во времени — галопом проносится мимо нас, способное смести любые препятствия, преодолеть всякое сопротивление, может быть даже и собственную смерть".

Согласно Бергсону, интуиция — это та полоса, или часть инстинкта, что пребывает в разуме. Она противоестественна, как скручивание воли вокруг нее са­мой, благодаря чему разум может совпадать с реальным, сознание жи­зни — с жизнью: "Именно вглубь ведет нас интуиция, то есть инстинкт, ставший незаинтересованным, осознающим самого себя, способным размыш­лять над своим предметом и безгранично расширять его".

Восприятие закрепляет в прерывистых изображе­ниях поток изменения. Мы строим усредненные изображения, которые позволяют нам следовать за расширением или сужением реальности, которую хотим постичь. Познание больше тяготеет к стабильным формам (состоянию), нежели к самому изменению. Механизм познания, похож на кино — на чередование кадров, создающее впечатление движения. Отталкиваясь от этого, Бергсон вновь анализирует всю историю философии, чтобы проследить, как время было, по его мнению, обесценено философами. Он показывает, как случилось, что физическое механическое познание смогло выступить в роли иллюзорной модели позна­ния. "Античная наука, — говорит Бергсон, — считает, что достаточно знает свой предмет после того, как выделила основные свойственные ему моменты". Современная наука, умножая наблюдения, например, при помощи фото, подошла к вопросу движения вещей. Наука древних ста­тична.

Философ призван идти дальше ученого, уверен Бергсон. Он должен работать над обнаружением реальной длительности в области жиз­ни и сознания. Бергсон настаивает на том, что "сознание, которое мы имеем от нашей собственной личности, в ходе своего непрерывного течения вводит нас вглубь реальности, по модели которой мы долж­ны представлять себе других". Я — это часть Всего. Если я анали­зирую свое "я", то получаю ограниченное познание Всего. Это по­знание, хотя и ограничено, является по сути контактом со Всем. Через анализ себя я качественно вхожу во Все. Мое познание (познание всякого "я") не относительно, а абсолютно, хотя у меня есть доступ только к части Всего. Достичь Абсолют где-то — это значит достичь его ве­зде, потому что Абсолют не делится: он "един" везде и во всем, что существует. Мое существование — "дление". "Длиться" — значит иметь сознание. Размышлять о собственной длительности — значит быть способ­ным дойти до осознания длительности всей Вселенной.

Мунье

Эммануэль Мунье (1905 — 1950 гг.) — французский философ. Основ­ные сочинения: "Персоналистская и коммунитарная революция" (сб. статей), "Трактат о характере", "Введение в экзистенциализм", "Что та­кое персонализм?", "Маленький страх двадцатого века", др.

По мнению Мунье, необходимо разработать человекоцентрированный инструментарий для социальных дисциплин. Лишь тогда, когда в центре теоретических дискуссий и практических действий окажется личность ("персона"), персонализм как интегральное усилие сумеет осмыслить и преодолеть тотальный кризис человека.

Саморефлексия любой степени не позволяет понять, чем является личность. Личность, по Мунье, — это "един­ственная реальность, которую мы познаем и одновременно создаем из­нутри ... являясь повсюду, она нигде не дана заранее". Личность при­нципиально неуловима и необъективируема, т.к. находится в перманен­тном движении. Существовать для личности — это значит "быть с другими и с вещами, понимая их, понимать себя". "Моя лич­ность, — писал Мунье, — не совпадает с моей пероснальностью ... Как реконструированная тотальность, она — выше времени, шире моих взгля­дов на нее самое, это самая интимная из всех моих реконструкций. Она есть некое присутствие во мне ... Она есть живая активность само­творчества, коммуникации и единения с другими личностями, которая реализуется и познается в действии, каким является опыт персонализации".

Мунье отмечает двойственность сути человека: он призван осмысливать и переживать имманентные долженствования как духовного существа, с одной стороны, будучи при этом заложником как своей биологической организации, так и своей эпохи — с другой. По мнению Мунье — "благодаря внутренне­му опыту личность предстает устремленной к миру и другим людям, сли­вающейся с ними в едином порыве к универсальному. Другие личности никак не ограничивают ее, они — залог ее бытия и развития. Личность существует только в своем устремлении к "другому", познает себя только через "другого" и обретает себя только в "другом". Первичный опыт личности — это опыт "другой" личности. "Ты", а в нем и "Мы", предшествуют "Я", или, по меньшей мере, всегда сопровождаются". Декартовское "мыслю, значит, существую" может и долж­но быть трансформировано в "люблю, следовательно существую, и жизнь достойна быть прожитой", "быть, значит любить". Богатства личнос­ти, согласно Мунье, — "это то, что остается, когда она лишается все­го, чем обладала, то, что остается от нее в момент смерти".

Телесное "Я" и "Я", существующее субъективно, по Мунье, суть единый опыт. Невозможно мыслить, не обладая бытием и не имея тела. Мыслящая личность стремится трансформировать окружающую природу, "сотканную из наших усилий".