Эпифания и Евхаристия

Итак, любое сакральное искусство, христианское, не-христианское, которое себя обслуживает культовым порядком, так или иначе связано с опытом эпифании, так как религиозный опыт – это Богообщение, встреча и переживание Богоприсутствия, для верующего во Христа – это присутствия Христа. А основание христианской веры – это то откровение, которое дано в Евангелии, в Новом Завете и которое являет непосредственный, конкретный и неповторимый случай Богоявления, связанный с личностью Иисуса из Назарета.

Христианская вера заключается в том, что мы верим в это благое сообщение, в эту радостную весть, которая называется Евангелием. И если мы имеем желание и возможность общаться в вере с Иисусом, то имеем полный, исчерпывающий, окончательный опыт общения с Богом, Который открывает себя не просто как Бог, как Яхве, как Саваоф, как Адонаи, Владыка и Господь, а как Отец – Иисуса, а через Него, с Ним и в Нем – и Отец наш. Так что этот момент явления силы, любви, верности Бога имеет личностное измерение: Бог в полной мере открывается не только, как Отец в Сыне, но и как непрестанно действующий в верующей душе Дух. И действие Святого Духа вносит в опыт Откровения освящающую и обновляющую активность Бога и ответную активность верующего. Эта практика взаимоотношения Бога и человека имеет некий осязаемо динамическое и осязаемо наглядное, материально телесное качество, потому что всё совершается в контексте Боговоплощения, то есть во Иисусе Христе.

Характер такого религиозного опыта требует плоти, тела, материальности, вещественности. Христианство ни в коей мере не отрицает и не упраздняет тело, и если вы сталкиваетесь с разговорами об умерщвлении плоти, то вы сталкиваетесь с проникновением в христианство моментов не-христианских. Это очень романтично, это очень интригующе, особенно все эти восточно-христианские практики, в которых, однако, очень много аскетических мотивов, характерных для Ближнего Востока, для Сирии, отчасти для Египта с, мягко говоря, негативными тенденциями относительно Евангелия, в котором плоть – условие спасения, ибо завет Христов в Тайной вечере заключается в том, чтобы вспоминать Его святую, освящённую и освящающую Плоть, и не просто вспоминать, а употреблять в пищу как хлеб насущный в Пасхальной трапезе и в евхаристическом собрании.

Каждый раз, совершая Евхаристию, община верующих воспроизводит конкретный момент перед Распятием, Пасхальную Трапезу, на которой было дана заповедь приобщения Христова Тела и Крови, приобщение к самому Христу, приобщение и участие в этом акте искупления. И если Христос Себя окончательно явил как Искупитель и Агнец ученикам на Тайной вечере, то поэтому Евхаристия как возобновление этой Тайны – это и обоснование иконы как акта богоявления.

Подобный меморативный символизм-реализм Евхаристии как анамнезиса– это ядро всего того, что называется и христианским в том числе искусством, где материальность, телесность, визуальность, наглядность, вкупе с символизмом памяти и воспоминания требует активного участия. И подобная видимая, осязаемая, устойчивая конфигурация духовного и телесного, Бога, открывающегося в своей благодати, и человека, который открывается навстречу, называется общим понятием таинства, которое имеет характер, вид, структуру ритуального, богослужебного последования действий. И всё то, что мы называем изобразительным искусством, и относим его к христианскому опыту, к христианской традиции – не важно, восточной, западной, – это всё так или иначе должно рассматриваться, пониматься, восприниматься в контексте таинства, и в первую очередь – все той же Евхаристии.