Образы мистического опыта

Наконец, последний класс образов – это то, что называется словом «видения», это не галлюцинации и не сны: существуют образы разной модальности – слуховые, речевые, визуальные, даже обонятельные образы, которые только сопровождают то, что называется мистическим опытом, или экстаз или, наоборот, медитацию – погружение в себя или выход из себя. То и другое может сопровождаться теми или иными сенсорными переживаниями, мы не обсуждаем природу или исток мистического опыта, но то, что мистик может что-то чувствовать. это не подлежит сомнению. Границы сенсорно-модальные столь же проницаемы, как и многие прочие барьеры и препятствия этого мира…

В любом случае, представьте себе такой типичный пример экстаза, как танец, участники которого – и в этом сущность этого искусства – перестают осознавать себя. Это касается и такого, казалось бы, «очищенного» опыта, как византийский исихазм, который феноменологически – как всякая медитативная практика – мало чем отличается от более восточных практик и техник. Вопрос не в том, каков смысл этих практик, а как они проникли в православные монастыри и в монашескую среду – не без богомильства, по всей видимости…

Визионерская составляющая мистического опыта стала предметом богословских дискуссий уже в Позднем средневековье. Для Жерсона, между прочим, – он возглавлял трибунал, который осудил Яна Гуса, – это принципиальный момент: никакой мистический опыт, который сопровождается визуальными образами, не может быть достоверен, мистик может видеть только то, что потом он не сможет описать словами, он только осознаёт, что что-то ему было явлено, было открыто, но если это можно обработать с помощью человеческого языка, то это значит уже не подлинное, буквально – слишком очевидное, хотя и, казалось бы, подтверждаемое последующей изобразительной рецепцией. Когда тот же Гомбрих жаловался, что музыка на него производит сильнейшее впечатление, это тоже чувственно-образный опыт особого рода, по определению не предполагающий рационализации. Поэтому Гомбрих не хотел заниматься музыкой, стал искусствоведом, а не музыковедом, ведь рационализация – это искажение уже того, что дано непосредственно как откровение, даже если оно и музыкальное. Это весьма мощное откровение, которое слушателя. охватывает и схватывает, а что творится с музыкантом, с дирижёром? Здесь никакие рассуждения невозможны, и противопоказаны, и неуместны. Впрочем, существуют и репетиции – формы адаптации непосредственного опыта, род привыкания…

Образы символические, медиальные и перформативные

Итак, мы описали концептуальный стандарт психологии зрительного восприятия, но проблема наша заключается в том, что это только материал для последующей фиксации или рецепции этих самых образов не с помощью мышления, не с помощью речи, а с помощью материальных конфигураций. Мне что-то привиделось, я это зарисовал, и образ превращается в изображение. То, что для психолога – завершение его усилий, для искусствоведа, историка искусства, критика только начало. Он должен видеть, из чего получилось то или иное изображение, он должен видеть все механизмы апперцепции, перцепции и рецепции, но одновременно и видеть, наблюдать, замечать, анализировать, осознавать то, как это изображение зафиксировано уже медиально, как с помощью материального средства схватывается и удерживается образ, как он начинает действовать уже на сознание зрителя, который должен или отдаться этому воздействию, или отстраниться, дистанцироваться, должен пройти, прорваться сквозь него или, наоборот, принять его в себя: это разные позиции, разные установки, разные познавательные приемы и, соответственно, эффекты.

Но есть ведь символизм поведенческий, потому что мы не только создаём образы перцептивные, связанные с ощущениями, с чувствами, наше поведение, наши те или иные действия, вся социальная активность тоже имеют образный характер. Это уже образы рецептивные, и если образ действует как передаточное звено между несколькими реальностями, отсылая к непосредственно не доступной реальности, которая, однако, важна, нужна, интересна, тогда этот образ именуется символом. И символизм социальной, интерсубъективной, опять же – рецептивной – активности – это сила абсолютно реальная. Так что выйти из плена такой образности, избавиться от уз коллективно-поведенческого символизма, – это отдельная совершенно проблема не только политиков и артистов, но и всех вовлеченных в научные практики, где научной активность – отработка и исполнение известных сюжетов и сценариев.