Виды, перцепты и представления

Дело в том, что я могу этот самый конечный продукт – представление со всеми его реминисценции – удерживать постоянно в своём воображении, в своём сознании, могу с ним иметь дело, могу помещать его в цепочку других образов, делать предметом размышления, рассуждения, иначе говоря, включать в тот или иной дискурс. Другими словами , если у меня в голове и живёт образ, отпечаток, эквивалент некой реальной вещи, некого предмета, некого события, то это не то, что было получено в момент сложения перцепта; если это сейчас для меня актуально и важно, то это будет уже ментальным или мысленным образом, пребывающий внутри мышления. Итак, образы могут жить, повторяю, в воображении, в памяти, даже повторно в ощущениях, но когда я делаю их предметом моего размышления, они трансформируются в ментальный образ, который опять же расщепляется на разные свои подвиды.

В бодрствующем состоянии ментальный образ – это часть мыслительного акта, мыслительного процесса, и поэтому мышление всегда имеет дело с образами, с эквивалентами, но мы только что выяснили, что эти образы получаются в результате очень сложных трансформаций, поэтому кто доверяет своему мышлению, тот очень наивный человек, нужно уметь иметь дело со своим собственным мышлением, понимать, насколько это мышление зависит от всяких привходящих вещей.

Но этого мало, образы существуют не только с точки зрения того, на сколько они подвержены мыслительным процессам и актам, образы ещё различаются с точки зрения своей локализации. Все меморативные образы – абсолютно отдельная реальность, которую нужно тоже уметь воспринимать, осознавать, анализировать. Мы воспринимаем одно, а вспоминаем мы совсем, может быть, другое, память – это тоже часть этой самой сферы, региона бессознательного, но бессознательное – это не просто пустое место, это, наоборот, целый набор очень мощных механизмов, которые действуют сами по себе. Как мы не осознаём собственное дыхание, не сознательно дышим или стучим собственным сердцем, точно так же вспоминая, забывая что-то, мы тоже делаем это чаще всего без сознательного усилия. У памяти, что называется, своя жизнь, и не только у памяти вообще, но и у двух её сторон, потому что память – это и запоминание, и одновременно забвение, запоминается нечто, и точно так же нечто архивируется и делается недоступным. Это не значит, что этого нет, если я что-то забыл, это не значит, что это исчезло из моей психики, ибо без забывания не может быть воспоминания, а если нет воспоминания, то, извините, я не могу вообще иметь дело ни с миром, ни с собой самим, вернее говоря, я перестаю быть индивидуумом (хорошо ли это или похо – отдельная тема). Память обычно пробуждается, она вроде как спит и всегда связана с актом извлечения из её недр того или иного образа. Но чтобы он туда попал, его нужно забыть, это абсолютно парадоксальная, абсолютно иррациональная логика, но на этой почти что анти-логике и строится моя вполне сознательная и вполне рациональная жизнь.

Виды, перцепты и представления

Но ещё более иррационально, ещё более непостижимо то, что называется образами воображения. Есть определённые даже направления в глубинной психологии, связанные с именем Юнга, которые построены на активации воображения, вернее – определённого типа воображения, именуемого «активным воображением», то есть творческим и созидающе-конструирующим. Это пример самого Юнга: вообразите себе, закрыв глаза, что Вы идём по какой-то горной тропке, и если у Вас есть образ гор, есть образ хождения, прогулки по горам, то вы можете вспомнить их и представить. Вот они ментальные образы (они возникают тут же после произнесенной фразы: «представьте себе, вы идёте по горам»), которые вдобавок еще отчасти и меморативные. Но вам Юнг говорит: «а теперь представьте, что вы повернули, тропка делает поворот, и вам открывается за этой скалой, выступ скалы, тропка заворачивает, что вам там открывается?», и у Вас появляется новый образ. Ваше сознание, точнее, ваше воображение буквально у Вас на глазах создаёт этот самый образ. Стоит заметить, что это мы делаем сознательно, потому что об этом нас просит аналитик, но человек не осознаваемо порождает и, главное, пользуется целой массой такого рода порождениями своего активного воображения, которые бывают и очень интересными, и жизненно существенными, а порой – и очень коварными.

А всевозможные тревожные состояния, всякие фобии связаны с тем, что вдруг что-то у меня в голове появилось, какая-то мысль, и что с ней делать, я не представляю, никуда от неё не деться, она незаметно и неумолимо становится реальной, я даже не замечаю, что я её сам и породил, мне она кажется существующей независимо от меня, отражающей вполне реальное положение дел (которых нет!), я жду какой-то неприятности. Но жду я её, не потому что эта неприятность должна произойти, а потому что я это породил, и я же подчинился этой самой воображаемой, вернее, вооображенной, помещенной в образ, то есть в мое сознание мысли, покорился этому ожидаемому страху исключительно потому, что изначально был с ним связан – со своим же порождением, происхождение которого я, однако, забыл, хотя связь по принципу откровенного тождества – сохранилась и даже укрепилась…

Это же касается и зрительного восприятия, это тоже очень не в малой степени созидаемая, придумываемая и оживляемая моими чувствами и желаниями картина, реальность, которой не было бы, если бы не постаралось моё воображение, питаемое, таким образом, вовсе не мышлением. Кстати, поэтому, с точки зрения классического психоанализа любая художественная деятельность имеет принципиально фантомный характер, все признаки анимации, за которой – и все призраки анимизма.