Действие риторического

Но ещё в произведении искусства есть такая хитрая функция, как риторика, произведение искусства – это именно что-то, что производит действие на адресата, на зрителя. И это крайне очень важно: мы испытываем воздействие произведения искусства, оно непосредственно производит эффект, и я должен осознавать и отслеживать, какие состояния во мне оно пробуждает, состояние мысли, состояние чувств, состояние воли. Так что эти три античные, традиционные измерения души одновременно являются тремя измерениями риторики, которая может действовать на мысль, может действовать на чувство и может действовать на волю, где именно воля – конечная инстанция, потому что риторика – это именно воздействие с целью принуждения к какому-то действию.

Особенно наглядно и напрямую эта производящая активность, эффективная действенность заметна в архитектуре, которая буквально именно своей функциональностью творит вокруг себя и из себя ту или иную действительность (не надо путать ни с миром как таковым, ни с реальностью), когда, например, это здание, заставляет меня в нём жить, а это – заставляет меня помолиться, это здание заставляет меня, например, испытывать чувство голода, если это, например, ресторан, а здесь мне хочется помыться, ибо это термы – например, после посещения какого-нибудь присутственного места, набитого чиновниками, то есть базилики. С архитектурой всё это очень просто, потому что в архитектуре момент риторики самый активный, самый направленный, не случайно архитектура – это тот же самый театр, это зрелище, это, действительно, сцена, это пространство сценическое, именно по силе воздействия на меня. С картиной всё гораздо сложнее, но тем не менее, там эти моменты риторики мы с вами будем обсуждать, ведь изобразительное искусство – это визуальная риторика.

И, наконец, коль мы добрались до этих всевозможных функций, до значения произведения искусства, как такового, то возникает следующий вопрос: всё это есть, на самом-то деле, механизм, средство пробуждения в человеке, тех или иных, как мы выяснили, состояний, так что получается, человеческая душа, сознание человека есть то самое наиглавнейшее место, где всё и рождается, и куда, собственно говоря, всё возвращается. Произведение искусства в качестве замысла, буквально концепции, чего-то зародившегося из этой самой души выходит на свет, воплощается, обретает плоть, и потом обратно на нее же это всё и обрушивается, на душу зрителя. И эта поэтическая эмбриология (термин В. Вейдле) – обязательный пункт в теории искусства: как устроена, собственно говоря, эта самая инстанция. При том что историк искусства сразу пожмёт плечами и скажет: «Да вы чего, как я могу этим заниматься? Как я могу? Я собственную душу не могу понять, а уж тем паче – душу человека, жившего в 12 веке». Но это ложные сомнения: произведение искусства для нас может быть документом именно душевных состояний, и можно постулировать такую теорию, такую концепцию искусства, где это самое искусство будет именно прямым средством доступа к этим самым душевным состояниям, более того – инструментом диагностирования. Произведение искусства ни как знак, ни как даже символ, а как самый настоящий и подлинный, вовсе не метафорический «симптом». Разница между знаком, символом, симптомом принципиальна и фундаментальна, и разбираться, где перед нами символ, а где симптом, – условие, можно сказать, осмысленного функционирования той же истории искусства.

Произведение искусства, как именно симптоматика души человека, индивидуума, – это и симптоматика духа времени и даже – Мировой души, ибо душевные и духовные процессы – вещь реальная, реальная настолько, насколько можно себе вообразить. И здесь главное – не думать, что душа и душевные наши психические процессы – это моя собственная собственность, что есть большая, глубокая ошибка, которая может приводить даже к патологиям, если человек вообразит, что его душа и его психика – только его и ничья другая область ведения, знания. Эти вещи можно и должно лечить, вопрос – как.