Религия историзма

…Совершенно на уровне магической анаграммы тянется вся эта череда имен на букву В: от Витрувия к Вазари, от Винкельмана к Вельфлину, от Вентури (которых целых три!) к Вальденфельсу и Визингу с Вилирио – на выбор, только чтобы напомнить, что весь этот постмодернизм спасает нас от религии историзма, построенном на почти что слепой вере, будто мы можем с историей, с прошлым, с древностью говорить лицом к лицу, что у нас есть общий, так сказать, не только интерес, а общий язык, общие разговоры. Разговоры-рассказы есть. Но они уже написаны, нам следует их прочитать не ради воспоминания, а запоминания и воспоминания, которое – ради будущего. Оно – принцип не только экзистенциальной надежды как интеллектуального усилия, но подлинной веры, исполненной чувств и желаний. Ведь представлять – это воображать и не просто фантазировать себя рядом и наравне с художниками, будучи историком искусства, а подлинным образом исполнять принцип эквивалентности, соответствия и, следовательно, ответственности того, что вызывает интерес и того, кто его испытывает. За этой взаимностью – чувство благодарности как ответной реакции на дар, – пусть и всего лишь некоторого знания, хотя, быть может, – и правды, и истины…

А речь идёт о том, что можно представлять себе очень хорошо теорию искусства в смысле себе ее именно воображать, вырисовывать, выстраивать, фактически, творить. Даже на уровне и в случае с одной отдельно взятой эпохой, имея вы виду теорию того или иного времени, дабы приспосабливать свою методологию к этой теории искусства. Это будет сугубо актуально, между прочим, в те эпохи, где эта теория искусств представляет собой что-то вполне первостепенное, как тот же самый Ренессанс, который – совершенно текстуальное, литературное и риторическое время. Сколько написал всяких текстов Альберти прежде чем попытаться что-то построить! Что осталось от Леонардо-художника, кроме двух-трех непостижимых чудес! Но куда большее чудо и тайна – это корпус всей его словесности, зафиксированный им же самим в сознательной зеркально-криптографической текстуальности, почти что безмерной. И сколько потом было этих писателей, которые писали, писали и писали, которые не только дают нам пример отношения к искусству, но и созидают, буквально – ткут текстуально-континуальную субстанцию истории искусства, когда задача актуализации здесь и сейчас искусства того же Ренессанса, выражается в потребности актуализировать всю эту письменность: не достаточно видеть, приходиться и читать. Благо, что это тоже работа зрения. вынужденного, однако, всматриваться в образы сквозь буквы, которые не всегда прозрачны. Сам Ренессанс задал подобную парадигму и сформировал эту ситуацию: мы в лучшем случае относимся к этому искусству так, как написал о нем и предписал думать о нем тот же Аретино, уж не говоря о Вазари. Этот порядок мысли уже благодаря последнему обзаводится именно таким и не иным лицом, и вся история искусства, и вся история нашей науки об искусстве – это именно подражание тому же самому Вазари или его опровержение. Он же сам был в свою очередь подражателем античных историографов, мифографов и агиографов, ведомых, и неведомых, чьи тексты или дошли до нас, или не дошли, где Плиний соседствует с Павсанием в качестве единиц хранения некоего, мягко говоря, искусственного архива по искусству. А сколько дошло только имён, а текстов не дошло! И всё это было ещё в античности, и всё это продолжается, повторяю, до 19 столетия, когда возникает новая, повторяю, идеология – идеология научного знания. Наука – это не сам предмет, и я не могу подражать предмету, постигая его. И настигнув его, я могу составить охотничий отчет об удачной травле, но научный трофей – чучела не живей…

В немецком языке есть слово, которое калькируется по-русски как «понятие», но это Begriff, то есть буквально «схватывание». Некоторые тексты философские невозможно переводить на русский язык, употребляя вместо Begriff слово «понятие», там нужно переводить обязательно как «схватывание». Учёные, особенно философы, именно схватывают, гиперактивно именно выхватывают из материала те или иные истины, и в момент этого схватывания, и почти что схватки с материалом, борьбы, столкновения истина и открывается в своей, как оказывается, не сокрытости… Это, в общем-то, настоящая идеология настоящей немецкой и не менее настоящей английской, например, науки: именно борьба с материалом и конфликт.

Поэтому, конечно же, искусствознание как автономная наука возникает именно из этого пафоса соперничества с материалом. И тогда уже знать о том, что сказал Вазари об искусстве оказывается недостаточным, я должен сказать своё слово, мне даже недостаточно просто перепроверить того же самого Вазари, я уже должен выработать свой взгляд из, например, 20 века или того же самого Леонардо, и того же самого Микеланджело. В какой-то момент наступает перелом, когда наука уже начинает заниматься сама собой, скажем так, и тогда наступает эпоха этой методологии, все великие историки искусства, все великие искусствоведы, все они были и великими теоретиками, и их теории определяли их искусствоведческую, на самом-то деле, практику. И в какой-то момент мы перейдём от критики уже к этой самой методологии и посмотрим, как всё-таки выглядит это здание, потому что, чтобы вокруг него не строили, кто бы в этой постройке не участвовал, кто бы в ней не заселялся, не жил и не трудился, всё равно она стоит как тело, корпус нашей этой науки, эта самая постройка, она всё-таки стоит и стоит уже не первый год. Давайте теперь перейдём, собственно говоря, к истории, то есть к нашей науке, как многим кажется, в чистом виде.